– А вы, девушка, не узнаете ее? – видно, только для порядка спросил подполковник у Таньки.

– Нет, – серьезно ответила она. – У нас такая не работает. Это, наверное, из тех, ну, других гостей. Нет, не знаю такой. Извините, дяденьки.

– Здесь ваших дяденек нет, – сухо заметил подполковник и устало махнул рукой. – Ладно, спасибо… Следующих пригласите, пожалуйста.

Когда подружки на мягких, неверных ногах отходили от банкетки, они заметили, что поодаль стоит папа Кучинский, вдруг постаревший, будто облинялый и как бы рухнувший внутрь себя. Рядом с ним обретался Виталька, уже без франтовской бабочки и в расстегнутой сорочке с рюшками. Видок у него тоже был не из лучших – хорошенькая, обычно румяная мордашка была помята, глаза бегали, руки то и дело принимались что-то искать.

– Давай подойдем, скажем что-нибудь? – предложила Кристина тихо. – А то так пройти мимо… Будто не произошло ничего… Давай?

– Ну… давай. Только ты, а то я опять что-нибудь ляпну не по делу.

– Да уж, за тобой водится.

Близко они подходить не стали, а так, проходя, чуть задержались.

– Вы как, Пал Иосифович? – осторожно спросила Кристина и, не дожидаясь детального разъяснения, торопливо добавила: – Нам Ламарочку так жаль, так жаль! Какая жесткость!

– Да, да, ужасно, ужасно! – промямлила Танька. – Такой цинизм!.. Виталик, а ты как?

– Не фонтан, если честно, – ответил Виталька невнятно, и девушки заметили, что у него красные, отекшие глаза – неужели искренне огорчен? Плакал?!

А, ну да, уплыло же родство выгодное! А с ним и приданое, и наследство, если совсем повезет. Запереживаешь… До слез!

Незавязывавшийся диалог добил в зародыше милиционер, пробубнивший подружкам: «Проходите, не задерживайтесь!» Девчонки чвякнули что-то на прощание осиротевшим нанимателям и, не веря собственному счастью, мелкими перебежками двинулись к выходу из флигеля.

– Ты чего-то совсем бледная, – заметила Танька.

– Я не бледная, я – умытая, – нравоучительно произнесла Кристина. – Давай живей, а то опять стопорнут.

– Да, но мы куда?!

– Домой, куда ж еще?

Они уже минули половину липовой аллеи, шедшей от флигеля к воротам в чугунной ограде усадьбы.

– А боезапас? – вдруг остановилась Танька. – Чем Ламку поминать-то будем?!

– Ух, я забыла! А он там под скамеечкой лежит-скучает…

Подружки развернулись и пошли назад.

У флигеля никто не обратил на них внимания. Полусонные подозреваемые, как капли из текущего крана, по одному выкатывались из дверей, кто-то поджидал кого-то, чтобы уехать вместе, кто-то вяло обсуждал случившееся. Девчонки присели на заветную скамейку.

– Ага, здесь, родименький… Не скрали! – сказала Танька, почему-то злорадно поковыряв ногой под сиденьем. – Слушай, мне вот что в голову пришло…

– Так скажи ему, чтобы отвалил на фиг, и гребем отсюда живо! – буркнула Кристина, хотя сама сидела и старательно красила губы.

– Не рычи, подруга. Я подумала, что, если эту девчонку придушили в сортире, значит, тот, кто это сделал… тоже баба?!

– Ныобызытельны, – сказала Кристина, захлопнула пудреницу, бросила ее в сумочку и встала. – Пошли! Меня уже тошнит ото всего этого.

– Ну да… А почему «не обязательно»? Кто ж еще туда зайти мог – в бабий нужник-то?

– Кто угодно.