— Эй! — окликнул Эд. — Это ж игра в корабли?

Они без интереса глянули на него и немедленно вернулись к игре. Глаза их напоминали темно-коричневые пуговицы, белки глаз — свернувшееся молоко. Усы тонкие, тронутые сединой, аккуратные. Кожа потемнела на солнце до кофейного оттенка. На хрупких по виду (но не в реальности) руках вздулись вены. Жизнь уходила из этих тел по капле, все медленнее, а ей на смену они заливали ром «Блэк Харт». В конце концов один из игроков тихо, рассеянным тоном заметил:

— Вход платный.

— А кто бы сомневался, — сказал Эд и полез в карман.

Игра в корабли.

Известная еще как антрефлекс или пересменка, игра эта, с жаргоном, от которого волосы дыбом поднимались, костями в форме скелетных суставов и двенадцатью разноцветными символами непонятного происхождения, затягивала богачей и нищебродов; могла она считаться как эндемичной, так и всегалактической. Иногда утверждалось, что принесли ее новочеловеки на борту своего флагмана «Снимите всю упаковку». Иногда сообщалось, что игра пошла с древних тихоходных кораблей кредитного дома «Айсения». В любом случае форм у нее было много. Современным ироническим подтекстом персонажей, имен, которые игроки им давали, и места действия — космической пустоты — игра была обязана необходимости воплощать знаменитую битву N = 1000, раннее столкновение людей с ужасниками; тогда, столкнувшись с колоссальной сложностью событий и условий полета — столько кораблей, столько незаконно освоенных измерений, такая разная физика, столько наносекундных стратегических операций одновременно, — адмирал войск ЗВК Стюарт Кауфман отказался от преобразований Тэйта — Кэрни и доверил свои решения броскам костей. Для Эда этот подтекст был источником прибыли. Он всю взрослую жизнь играл в эту игру, от первого корабля, на котором летел зайцем, до последнего, на котором прыгал. Тихие голоса старперов наполнили бар.

— Дай мне оверэнд.

— Не нужен тебе оверэнд. Ты и так вчистую проигрался.

— А теперь что скажешь?

— Думаю, ты проигрался вдвойне.

Эд положил деньги на одеяло. Улыбнулся и объявил Веганские Змеиные Глаза.

— Да, парень, ты не с улицы пришел, — признали старперы.

Он подул на кости. Они были тяжелые и холодные на ощупь, сделанные из умного чужацкого материала, который впитывал тепло руки и энергию броска, расходуя их на перемену символов. Кости стучали и подскакивали. Прыгали, словно кузнечики. Символы на миг зафлуоресцировали в косом луче света — узоры интерференции, древние голограммы красного, синего и зеленого цветов. Эду показалось, что он видит Лошадь, Тракт, клипер в дымчатой облачной башне. Потом мелькнули Близнецы, и его вдруг пробила дрожь. Один из игроков кашлянул и полез за ромом. Спустя несколько минут деньги сменили владельцев; каждая смена сопровождалась резкой, но благоговейно-уважительной репликой.

Эд провел в цирке несколько дней, дожидаясь развития событий. Энни Глиф приходила и уходила в обычной своей тихой манере. Казалось, ей приятно с ним видеться после смены. Она ему всегда что-нибудь приносила. Всегда чуть удивлялась, видя его там. Ему стало привычно зрелище ее мощного тела за пластиковой шторкой душевой кабинки. Такая осторожная! И только по ночам, когда из Энни с потом выходила café électrique, ему приходилось отодвигаться, чтобы не пострадать.

— Тебе что, нравятся такие великанши, как я? — спрашивала она. — Наверняка ведь все твои партнерши были хрупкими красотками.

Эд сердился, но не знал, как ей об этом сказать.

— Ты в порядке, — успокаивал он. — Ты красивая.

Она смеялась и отводила взгляд.