— Бедолага Эд, — сказала она. Он чувствовал на лице ее дыхание. — Пророчество! Это все еще черная магия, а ты на переднем фронте ее покорения. Но попытайся понять, что теряются все. Обычные люди, что по улицам ходят, все выбирают неверные направления: каждому приходится искать верное. Не так уж это тяжело. Они этим ежедневно заняты.

Она, казалось, поразмыслила, не добавить ли еще что-нибудь, потом погладила его по спине, подняла аквариум и, взяв под мышку, пошла через дюны обратно в цирк. Эд отполз через тростники в сторону и там тихо сблевал. Он обнаружил, что прикусил язык, пока пытался стащить аквариум с головы.

Он уже твердо решил, что попытается забыть увиденное там. Это было куда хуже твинк-ломки.

19

Колокола свободы

Выбежав из лаборатории, Майкл Кэрни обнаружил, что ему страшно остановиться.

Начался дождь. Темнело. Казалось, все объекты прячутся в темном облаке и мерцают оттуда, будто дешевая неоновая трубка: так бывает перед началом эпилептического припадка. Во рту возник металлический привкус. Сперва Кэрни бежал по улицам, борясь с тошнотой и периодически цепляясь за парковые ограды. Потом его занесло на станцию подземки «Рассел-сквер», и он принялся наугад пересаживаться из поезда в поезд. Вечерняя давка только начиналась. Попутчики оборачивались, глядя, как он опускается на корточки в грязном проходе на углу платформы, сутулясь и прикрывая от чужих глаз кости Шрэндер в сложенных домиком ладонях, — и тут же отводили взгляды, увидев, какое у него лицо, или унюхав рвотную вонь от его одежды. Проведя в подземке часа два, он поборол панику: остановиться по-прежнему было сложно, однако, во всяком случае, сердцебиение замедлилось, и он сумел потихоньку собраться с мыслями. Метнувшись в центр, он забежал в клуб «Лимфа», заказал себе выпить, одним глотком осушил бокал, но к принесенной еде не притронулся. Потом еще немного погулял и сел на Юбилейной линии в поезд до Килбёрна, где в конце длинной улицы непримечательных трехэтажных кирпичных домов Викторианской эпохи обретался Валентайн Спрэйк. Тротуары в этом районе были завалены мусором и окна во многих зданиях заколочены, а основное население составлял пестрый контингент барыг, студентов гуманитарных специальностей и беженцев от экономических невзгод бывшей Югославии.

К фонарным столбам прилипли мокрые политические листовки. Вдоль улицы, усеянной бумажками и кучками собачьего дерьма, ржавели грязные автомобили, все как один от десяти лет и старше. Кэрни стукнул в дверь дома Спрэйка один раз, другой, третий. Отступив на шаг, задрал голову и под льющимся в глаза дождем стал выкликать перед дверью:

— Спрэйк! Валентайн!

Голос его эхом катился по улице. Спустя минуту в окнах верхнего этажа что-то мелькнуло, и он, выгнув шею, вгляделся туда, но увидел лишь фрагмент грязной занавески в сеточку да отражение уличных фонарей в таком же грязном стекле.

Кэрни толкнул дверь. Та отворилась, словно приглашая войти. Кэрни резко отступил.

— Иисусе! — вырвалось у него. — Иисусе!

Мгновение ему казалось, что из-за двери на него смотрит лицо. Очертания его были смазаны уличным светом, и лицо располагалось ниже, чем можно было ожидать, словно открыть на стук Кэрни послали маленького ребенка.

Внутри ничего не изменилось. Тут с 1970-х ничего не менялось и уже никогда не изменится. Стены оклеены желтоватыми, цвета заскорузлой пятки, обоями. На лестнице секунд на двадцать загорались, а затем снова гасли низковольтовые лампочки накаливания. Из ванной тянуло газом, а со второго этажа — каким-то несвежим варевом. Все эти запахи забивал мощный аромат аниса, раздражавший слизистую носа. Сверху в лестничный колодец сочилось гневно-оранжевое сияние лондонской ночи.

Валентайн Спрэйк лежал под яркими флуоресцентными лампами в меловом круге, начерченном по голому паркету одной из комнат верхнего этажа.