— Не кричи в горах, щенок, — бросил он равнодушно, — камнепад накликаешь.

Но юнец не унимался:

— У нас приказ! С тобой или без тебя, но мы его выполним.

Орус ничего не ответил, только пожал плечами. Лет семь-восемь назад он неоднократно участвовал в вылазках против горцев-донантов, а потому эти места знал неплохо. Эти щенки еще долго будут плутать по горам — если только вообще сумеют найти дорогу.

А юнец продолжал наскакивать:

— Ты ведь струсил, да? Струсил? Старики всегда трусливы. Приказ самого царя, а ты смеешь отказываться! Вспомни, ты ведь присягу принимал, давал клятву верности!

Орус Танвел хмыкнул себе под нос:

— Присягу, говоришь? Я ее принимал, когда ты еще пеленки пачкал! И он, — Орус Танвел показал большим пальцем куда-то вверх, — он тоже принимал присягу — править милостиво и справедливо! Чтить порядок и закон!

— Особая операция…

— Молчать! — рявкнул Орус. Его вдруг как прорвало, апатии точно и не было. — Идите прочь и спасайте свои шкуры! Если бы я, или ты, или вот он, — Орус Танвел для наглядности ткнул пальцем в широкую грудь ближайшего солдата, — решил зарезать соседа, нас бы посадили в тюрьму или просто казнили на площади, и это было бы правильно и справедливо. А нас посылают целую деревню вырезать, с детьми, бабами и стариками. Кто мы после этого? И он — кто?

— Измена! Держи его!

Орус Танвел и оглянуться не успел, как на него навалились сзади. Погубила его куртка — не надетая, а просто накинутая на плечи. После короткой схватки он оказался лежащим на земле со связанными за спиной руками, а давешний юнец стоял над ним, пытаясь придать своей физиономии максимально значительное выражение.

— Орус Танвел! За трусость, предательство и крамольные речи ты заслуживаешь смертной казни. Приговор будет приведен в исполнение немедленно… — Тут голос подвел его. Ломающийся мальчишеский басок «выдал петуха», чем немного испортил торжественность момента. Но юнец справился, шумно сглотнул слюну и продолжал: — Приговор будет приведен в исполнение немедленно. А мы, солдаты отряда, выполним свой долг до конца, чего бы нам это ни стоило!

Утренняя хмарь уже рассеялась, и теперь небо сияло глубокой синевой, какая бывает только в горах. Орус Танвел смотрел на небо, на белые барашки облаков, и не чувствовал ни боли, ни страха — только безмерную усталость и покой. Так путник, преодолев трудную и долгую дорогу, отдыхает у гостеприимного очага. Так дитя, наигравшись за день, засыпает возле матери. Даже когда в грудь ударило тонкое, острое лезвие… Все равно. По телу потекло что-то густое, горячее, потом свет стал меркнуть перед глазами, мелькнула мысль — а ведь не обманула примета, ящерку не зря видели! — потом все исчезло.

Виктор Волохов с трудом дождался наступления утра. Как положено, он сдал ключи завхозу — толстой тетке, крашенной в душераздирающую рыжину, — но домой не пошел. Детский сад был окружен довольно высокой металлической оградой, обсаженной кустами белой сирени. С торца здания садика к ограде почти вплотную прилегали гаражи-«ракушки», коих рачительные, но небогатые москвичи в последние годы настроили немерено.

Виктор осторожно втиснулся в узкое, воняющее мочой пространство между гаражами. Вот так хорошо — не видно ни с улицы, ни от садика. И кусты помогают. Зато ему самому вход был прекрасно виден.

Виктор устроился поудобнее, затаился и стал ждать. Минут пятнадцать он напряженно наблюдал, как озабоченные мамаши ведут за руки сонных ребятишек. Не она… Не она… Опять не она…

Ждать пришлось недолго. Виктор сразу же узнал малышку.