Заяц, обезумев от ужаса, рванул напрямик — прямо под сень смертоносной ивы. Его коричневая спина мелькнула между корявых корней, скрывающихся под слоем прошлогодней листвы. Я замер, ожидая мгновенной развязки. Но ветви ивы лишь слегка колыхнулись, словно от лёгкого ветерка. Ни одна не двинулась, чтобы пронзить пушистый комок страха. Дерево… пропустило его. Как не стоящую внимания пылинку.

Видимо, ещё не очень опытный лис, увлечённый погоней, пронёсся следом, не почувствовав опасности. Но как только его стремительное тело пересекло невидимую черту, ту самую, где начиналось смертоносное поле влияния «ивы», поляну накрыла уже знакомая мне подавляющая аура. Ветви, ещё секунду назад безжизненно висевшие, взорвались молниеносным движением. Не одна-две, а сразу с полдюжины толстых, как руки великана, невероятно гибких и быстрых. Две метнулись вниз, к земле, туда, где мелькнул заяц, только что вынырнувший из-под дерева, но не успевший вырваться из смертельной ловушки. Острые, как копья, кончики ветвей вонзились в его спину, пробили грудь, поднимая тушку в воздух с мерзким влажным звуком. Заяц завизжал, но это был короткий, пронзительный, агонизирующий звук, который тут же оборвался.

Но главным было совсем не это. Основная ярость дерева обрушилась на неосторожного и самоуверенного духовного лиса, который ещё мгновение назад считал себя охотником, преследующим жертву. Остальные ветви сомкнулись в воздухе, как стальные ловчие петли, вокруг лисьего силуэта. Молодой хищник заверещал — пронзительно, испуганно и как-то удивлённо-непонимающе. Этот звук проник в мой разум, словно раскалённая игла, заставляя невольно поморщиться.

Лис попытался вывернуться из клетки ветвей. Даже попробовал стать нематериальным, как умеют его старшие собратья, но у него это не получилось, и тут же ветви «ивы» нанизали духовного зверька, словно кусок мяса на шампур. В отличие от зайца, лис умирал медленно. Его тело корчилось, истекая кровью, острые коготки пытались расцарапать древесную кору, зубы впились в самую тонкую из удерживающих его ветвей.

Дерево-монстр не спешило расправляться со своей главной добычей. Сдавливало жертву медленно, совершенно не чувствуя сопротивления. А я видел, что из духовного зверька вместе с жизнью уходит и что-то ещё. Нечто эфемерное, едва заметное, оно, словно дымка, тянулось от агонизирующего лиса к ветвям, от тех к стволу и дальше к корням дерева-монстра.

Почему-то эта картина показалась особенно отвратительной. Было в ней нечто исключительно противное для моего разума, для моей души.

Два существа — два духовных зверя — были подняты в воздух, пронзённые насквозь, словно жертвы на алтаре. Ветви, не дрогнув под чужим весом, начали плавно подтягивать добычу ближе к массивному, покрытому трещинами и наростами стволу. Заяц уже не дёргался, его лапки безвольно свисали вдоль бесчувственного тельца. Лисёнок ещё сопротивлялся, но с каждой секундой его движения становились всё медленнее, слабее, пока не затихли окончательно — ровно тогда, когда последняя дымка его души растворилась в корнях «ивы».

С тихим влажным шелестом земля у самого основания ствола дерева-монстра вздыбилась. Это было похоже на то, что некие гигантские черви пробуждаются от сна. Корни. Множество тонких, гибких корней, больше похожих на щупальца спрута, выползли из-под земли, покрытые зелёной мутной, словно болотной, слизью и комьями влажной почвы. Часть из них обвила тушку зайца, оплетая его с головы до лап липкими погребальными бинтами.