Ну, и этому убийце Франция чем то не приглянулась. Единственная его характеристика, сохранившаяся в роду Де Шефов, – это то, что он не был китайцем. Так вот, Франция ему не понравилась. И тогда король, который испытывал к нему глубочайшее уважение – а может быть, страх, пообещал заплатить огромную сумму, если этот азиат обучит некоторых из преданных королю дворян части того, что он умеет делать. По видимому, этот азиат был очень хорош, просто великолепен.

– Мы считаем, что великолепны вы, – сказал Харроу, отсчитывая сто шестьдесят девять долларов – в казначейских билетах – и запихивая их в карман Ханту. Они уже отыграли на десятом треке и теперь возвращались в здание клуба.

– Да нет, куда мне до него. Я хочу сказать, мои способности – это ничто или почти ничто в сравнении с его. Ну, как бы то ни было, но ни один из дворян не смог ничему научиться, а потом этот азиат обнаружил, что помощник шеф повара может, а король сказал, что простолюдин не имеет права убивать дворян, и для разрешения проблемы, как это принято во Франции, они придумали, будто один из его предков был незаконнорожденным сыном кого то из знати, а значит, в его жилах текла дворянская кровь, и теперь, обучившись «этому» у азиата, он мог укокошить любого дворянина, какого укажет ему король. И с тех пор, как перед революцией Де Шефы приехали сюда, все они вроде как зарабатывали на жизнь именно таким способом. Пока дело не дошло до моей матери. Мама сказала: хватит, и заставила меня пообещать, что я никогда не стану использовать свой талант ради денег.

– Благородный порыв и благородное обещание, – сказал Долтон. – Но если что то неправильно, неистинно, то это не может быть благородно, так?

– Пожалуй, так, – согласился Хант Выиграв 337 долларов 92 цента, он предложил заплатить за обед. Когда он выложил почти двести долларов за обед на троих у «Максима» и тем самым потратил большую часть своего выигрыша, Уинтроп Долтон сообщил ему, что он и так уже нарушил данное матери обещание.

– Но ведь все начиналось с тридцати трех центов! Я всегда играл на обед, иногда на выпивку или на пару баксов.

– Что ж, а теперь это – триста тридцать семь долларов и девяносто два цента.

– Я верну.

– Это не будет означать, что вы не нарушили обещания, и честно говоря, нам не нужны ваши деньги. Наблюдать вас в работе было истинным удовольствием.

– Колоссальным, – подтвердил Харроу. – Одно из пятнадцати самых незабываемых впечатлений в жизни.

– Вам неприятно, что вы нарушили обещание? – спросил Долтон.

– Да, – ответил Хант.

– Но все было нормально, пока вы не стали об этом задумываться. Когда вы нарушали обещание, не отдавая себе в этом отчета, все было прекрасно. Да или нет?

– Ну у, да, – признался Хант.

– Вы себе друг или враг? – задал вопрос Харроу.

– Думаю, я себе друг.

– Тогда зачем же вы заставляете себя страдать?

– Я, э э, я обещал.

– Правильно. И, храня верность данному вами обещанию, вы готовы обречь себя на голод, заставить себя жить в нищете – вы ведь разорены, и вообще причинить себе боль. Неужели вы и вправду думаете, что обязаны причинять себе боль?

– Ну у, нет.

– Тогда зачем вы это делаете?

– Меня учили, что обещание есть обещание.

– Вас много чему учили. И меня тоже научили огромному множеству таких вещей, которые сделали меня жалким и несчастным и, честно говоря довольно противным человеком, – сказал Долтон.

– Вы можете уйти отсюда нищим, – добавил Харроу. – Вы можете возвратить нам долг. Вы можете даже считать, что должны нам за обед, и целый месяц отказывать себе в еде, чтобы расплатиться со мной, хотя мне эти деньги абсолютно не нужны.