Он им зачитает положения закона о массовых беспорядках, это уж точно. Он им вставит в хвост и вставит в гриву. Как они посмели? Черт их раздери, как они посмели?

Он шел по отполированному до блеска мраморному полу центрального аэровокзала Сан Франциско, и гнев его возрастал с каждой минутой.

Кто этот толстомордый молокосос?

На каждой стене, на каждом столбе, на каждой урне в прекрасном, чистом здании аэровокзала висела картинка, изображающая круглолицего смазливого мальчишку с убогим подобием усов над верхней губой. Черт побери, да кто он такой?

А под фотографиями были слова:

ОН ПРИЕЗЖАЕТ!!!

ВО ВТОРНИК ВЕЧЕРОМ!!

СТАДИОН «КЕЗАР»!.

ПРИГЛАШАЕМ ВСЕХ. ВХОД СВОБОДНЫЙ.

Черт побери, кто ОН?

И еще раз черт побери, как все эти гнусные картинки попали в чудесное, чистое здание аэровокзала, где хозяином был Мартин Мандельбаум?

У НЕГО, кто бы ОН ни был, наверное, не было недостатка в наглости, и служащие аэропорта, работавшие под началом Мандельбаума, сейчас об этом услышат.

Мандельбаум в ярости содрал одну из картинок с мраморной колонны и прошествовал в коридор, ведший в его кабинет.

– Доброе утро, мистер Мандельбаум, – приветствовала его секретарша.

– Соберите всех, – прорычал он. – Всех. Дворников, сантехников, уборщиц, маляров, мойщиков окон – всех. Соберите всех в конференц зале через пять минут.

– Всех всех?

– Да, мисс Перкинс, всех всех, мать их в душу! – Мандельбаум прошел в кабинет и с грохотом захлопнул за собой дверь. Ух, как он им вставит! Как вставлял во время Второй мировой войны, когда был старшим сержантом, и позже, на гражданской службе, когда у него появились первые двое подчиненных, и потом, продвигаясь вверх по служебной лестнице. Словом, всю свою жизнь.

Было просто невозможно представить, что вандалы проникли в здание аэропорта ночью и весь его залепили листовками с изображением ЕГО.

Мандельбаум взглянул на листовку, которую держал в руке.

Что за глупая рожа! Какого черта – почему его служащие не заметили, как хулиганы поганят аэропорт?

– ОН! – громко обратился Мандельбаум к лицу на листовке. – Держи свой зад подальше от моего аэропорта.

Он смачно харкнул в эту гнусную рожу и попал Шриле Гупте Махешу Дору, Всеблагому Владыке, прямо промеж глаз. Потом швырнул листовку в мусорную корзину, стоявшую возле его стола, и принялся ходить взад вперед, про себя отсчитывая пять минут, которые предстояло ждать.

Подождать стоило. Это было великолепно. Он им вставил в хвост, и он им вставил в гриву. Сто сорок человек сидели перед ним в тупом, ошеломленном молчании, а Мартин Мандельбаум излагал им все, что он думает по поводу их неустанных усилий, направленных на поддержание чистоты в здании аэровокзала, время от времени добавляя некоторые соображения относительно морального облика их матерей и выражая сомнения в мужских достоинствах их предполагаемых отцов.

– А теперь убирайтесь отсюда, – сказал он в заключение. – Убирайтесь отсюда и снимите со стен все до одной картинки с этой толсторожей сучьей жабой, а если вы увидите, как какой нибудь ублюдок вешает их, то зовите легавых и пусть его арестуют. А если вы захотите сначала выколотить из него все кишки вместе с дерьмом, я не возражаю. Теперь убирайтесь. – Его взгляд пробежал по лицам служащих и остановился на первом заместителе, краснолицом отставном полицейском ирландце по имени Келли, тихонько сидевшем в первом ряду. – Келли, последи, чтобы все было выполнено точно, – распорядился Мандельбаум.

Келли кивнул, и, поскольку речь Мандельбаума была построена так, что не располагала к свободной дискуссии, все сто сорок служащих молча встали и вышли из большого зала. Вся эта толпа понеслась по зданию вокзала, на ходу срывая со стен портреты Шрилы Дора.