– Так же, как ты любил Василия? – прорычал я. Глядя на меня через плечо, он ничего не ответил. – Оставь меня в покое, – тогда рявкнул я. – Мне нужно о многом подумать.

Мы разошлись по разным углам и сидели в полном молчании.

Час проходил за часом, и в конце концов я уснул. К счастью, я почти не помню, что видел во сне. Но мне казалось, что я слышу чье‑то чавканье, какие‑то странные сосущие звуки, а потом хруст. Когда я проснулся, то увидел, что кости Василия бесследно исчезли..."

Глава 9

Голос навсегда ушедшего в небытие вампира стих, и в бестелесном сознании Гарри наступила тишина, длившаяся уже достаточно долго. Однако Гарри не мог позволить себе терять драгоценные секунды. В любой момент сын позовет его обратно, и тогда ему придется мчаться сквозь пространство Мебиуса обратно в Хартлпул, в крошечную квартирку в мансарде. Время было дорого не только Гарри, но и всему человечеству в целом.

– Я начинаю испытывать к тебе жалость, Тибор, – заговорил он, в то время как сила его жизни, воплощенная в неоновом сиянии, освещала голубым светом площадку, со всех сторон окруженную темными деревьями. – Теперь я понимаю, с каким упорством и отчаянием ты боролся, как не хотел ты превращаться в то существо, которым ты, по‑видимому, все же стал.

«По‑видимому? – наконец откликнулся Тибор. – Никаких „по‑видимому“, Гарри. Я действительно стал им. С того самого момента яйцо Фаэтора завладело моим телом и разумом. Я был обречен. Потому что с той минуты оно начало расти внутри меня. И росло очень быстро. Поначалу его влияние отразилось на моих чувствах и желаниях. Хотя, надо сказать, сам я этого не замечал. Можно ли ощутить, как твое тело выздоравливает после ранения или сильного удара? Можно ли почувствовать, как растут волосы или ногти? Способен ли человек, постепенно теряющий разум, осознать, что он сходит с ума?»

Едва голос вампира снова затих, Гарри ощутил непонятный сумбур в голове, какое‑то смутное волнение. А затем раздался крик, полный безысходности и ярости. Рано или поздно Гарри ожидал его услышать, потому что знал, что здесь, на крестообразных холмах, Тибор Ференци был не один. И вот сейчас в сознании некроскопа возник новый голос, давно ему знакомый.

«Ах ты старый лжец! – в неистовой ярости вскричал Борис Драгошани. – Ну не ирония ли это судьбы, не насмешка ли? Мало того, что я мертв, так еще и вынужден находиться в своей могиле в одной компании с существом, которое я ненавижу и презираю больше всех других! Но и это еще не все. Человек, являвшийся моим злейшим врагом при жизни, тот, кто убил меня, единственный, кто может добраться до меня и после смерти. Ха‑ха‑ха! Какая это мука быть здесь, слышать эти голоса, один требовательный, а другой, как всегда, обманчиво льстивый, лживый! Сознавать всю пустоту и бессмысленность этих разговоров и в то же время сгорать от желания, жаждать... принять в них участие! Боже! Если ты есть, Боже, пусть... хоть кто‑нибудь... поговорит... со мно‑о‑о‑й!»

«Не обращай внимания, – немедленно отозвался Тибор, – он бредит. Тебе хорошо известно, Гарри, потому что ты в курсе событий и сам принимал в них участие. В тот момент, когда он убил меня, он уничтожил и самого себя. Одной только мысли бывает достаточно, чтобы вывести кого угодно из равновесия, а бедный Борис был полусумасшедшим и начал...»

«Меня свели с ума! – взвыл Драгошани. – И это работа мерзкой, лживой, ненавистной и презренной пиявки, доставшейся мне от скрывавшегося под землей существа! Ты знаешь, что он сделал со мной, Гарри Киф?»

– Я кое‑что знаю об этом, – ответил Гарри. – Моральные и физические пытки являются любимым и постоянным занятием подобных вам существ, будь они живыми, мертвыми или бессмертными!

«Ты совершенно прав, Гарри!» – раздался вдруг из‑за гробницы третий голос, тихий, почти что шепот, но в нем отчетливо слышались зловещие нотки.