Торопливо пройдя вдоль реки и стараясь не поддаваться ностальгии, он свернул с набережной де Конти, по улице Дофина неторопливо дошел до знаменитого ресторана «Прокоп» и, зайдя, сразу поднялся на второй этаж.

Столик был сервирован для одного. Кама сел и незаметно осмотрелся. Кажется, все спокойно.

Заказ принесли быстро, как положено там, где ценят постоянных посетителей. Чуть помедлив, Кама неторопливо принялся за еду.

Неожиданно раздался легкий шепоток. Подгулявшие ребята, у которых слова «фондовая биржа» буквально были написаны на лбу, как по команде повернули головы. Кама улыбнулся в тарелку с фирменным петушком, тушенным в вине. Только одна персона могла произвести на них подобное впечатление.

На ум почему-то пришел Наполеон, любивший ужинать в «Le Procope» и не раз оставлявший в залог оплаты свою двууголку. Даже великий Бонапарт вряд ли вызывал такую реакцию публики.

Выждав, когда «персона» обошла его столик, он посмотрел вслед.

По залу ресторана шла высокая женщина в экзотическом наряде. Нечто неописуемое из золотой парчи, китайского шелка, замысловатых складок на груди и разрезов от бедра. Венчала эту странно угловатую фигуру обмотанная жемчугом шея и гордо посаженная голова под огромной шляпой.

Как-то Кама заметил, что ее шляпы можно сравнить только с ее самомнением.

– Второе гораздо скромнее, – ответила Ида.

Она была невероятно худа, плоскогруда, с чересчур крупным ртом и вытянутыми к вискам семитскими глазами, любила щеголять с наштукатуренным сверх всякой меры лицом, на котором особенно выделялись иссиня-черные брови стрелами и пунцовые губы.

Впечатление, которое она производила, нельзя было сравнить ни с чем.

На самой первой встрече она умудрилась сокрушить даже стойкость Якова. Разумеется, он не произнес ни слова, но карманный «Браунинг», который Яков чистил, Кама случайно обнаружил на следующий день в жестяной банке с чаем.

Усевшись у окна с видом на тихую парижскую улочку, возмутительница спокойствия, не оборачиваясь, щелкнула пальцами.

К ней тут же подлетели сразу три гарсона.

Не может без перформанса. Егер вздохнул и принялся меланхолично резать жареную ногу петушка. Блюда из птицы с собственной фермы всегда удавались местному шеф-повару.

Ида, продолжая перформанс, потребовала заменить свечу в подсвечнике. Эта, дескать, сильно коптит.

Кама незаметно вздохнул и переключился на тюрбо с травами.

Впрочем, ему нравилась эта женщина.

Вся жизнь Иды была окутана тайной и недосказанностью. Родилась она в Харькове в семье «мильонщиков» Рубинштейнов, которым в Российской империи принадлежали сахарные и пивоваренные заводы, а также несколько банков.

Мать умерла, когда девочка была совсем малюткой, через несколько лет во Франкфурте-на-Майне скончался отец, и малолетняя Ида унаследовала огромное состояние. Вскоре ее перевезли в Петербург под опеку тетки – известной в столице светской дамы мадам Горовиц. Неизвестно, что мадам любила больше – девочку или ее миллионы, но в доме тетушки Иду баловали. Стоило ей заинтересоваться Древней Грецией, как к ней тотчас был приглашен ученый-эллинист. Следующее увлечение – и ей позволено брать уроки декламации и драматического искусства у артистов императорских театров. Решила заняться танцами – пожалуйте, вам самый модный учитель. Но именно к танцам Ида оказалась не способна совершенно. Это понимали все, кроме нее самой.

В минуту откровения Ида рассказывала ему, что невероятное честолюбие, не позволявшее ни в чем отступать, заставляло ее часами отрабатывать позы, движения, пируэты…

В семнадцать Ида твердо решила стать танцовщицей, для чего и отбыла в Париж.

Представив, какой переполох в благородном семействе вызвала сия новость, Кама потешался от души.