Ида кинула взгляд на Вольдемара. Они расстались сразу после их медового месяца. С тех пор не виделись. Не испытывали желания. И вдруг он является к ней, да еще с ребенком.

Зачем после стольких лет? Неужели деньги понадобились? Разве она не сполна расплатилась с ним тогда?

Ну да скоро узнаем.

– Угощайся, – кивнула она на стол, уставленный бутылками с вином и фруктами.

– С удовольствием, Идуся! – обрадовался кузен и, не стесняясь, налил себе полный фужер.

Ида протянула руку к колокольчику – надо приказать горничной, чтобы сняла с ребенка обувь – и вдруг подумала, что ногам девочки станет холодно в тонких чулках. Интересно, как среагирует дедушка.

А проверим!

– Мишель, возьми у девочки башмаки. Не хочу потом тратить деньги на чистку чехлов.

Мишель подошла к ребенку.

– Неть! Неть! – закапризничала Мари, когда с нее стали стаскивать обувь.

– Не упрямься, детка, – отхлебнув вина, равнодушно произнес Вольдемар. – Ты же не хочешь, чтобы тетя рассердилась и отшлепала тебя?

Мари крепко сжала куклу и замолчала.

– Русская нянька совсем разбаловала ее, – пожаловался Горовиц, не глядя на ребенка. – Один я едва справляюсь.

– Но где же няня?

– Ах, она мне надоела! Выгнал взашей. Теперь ищу француженку. С Мари нужно быть строгой.

Ему, значит, надоела. А девочке?

Ида поднялась и, сняв со спинки дивана теплый плед, подошла к креслу.

– Хочешь, я закутаю тебе ножки?

Девочка медленно подняла голову, и из копны кудрявых волос на Иду вдруг глянули очень светлые, словно обведенные по краю угольком, совсем недетские глаза.

Ида вздрогнула. Странно знакомые глаза.

– Ты такая милая, Идуся, – приторно-ласковым голосом произнес кузен, пересаживаясь вместе с бокалом на кушетку, где она только что лежала.

Укрывая маленькие ножки, Ида неожиданно для самой себя едва удержалась, чтобы не погладить ребенка по голове.

– Хочешь чего-нибудь покрепче, Вольдемар? – спросила она, не оборачиваясь.

– И покрепче, и побольше, – хохотнув, ответил кузен. – Привык, знаешь ли, к русской водке. Хотя Советы умудрились испортить и ее. А помнишь, как мы с тобой сами готовили крамбамбули? До сих пор вспоминаю вкус этого пунша. Сейчас его уже не варят. Иногда подают глинтвейн. Похоже, но не то. А менделеевская «Московская особая»? А? Теперь в России это называется «столовое вино». Столовое! Мрак! А Смирнова помнишь? Хороший был человек. И водку делал правильную! Мне как-то привозили пару бутылок из его нового завода во Львове. Не то, скажу тебе, совсем не то.

– Смирнов открыл завод в Париже. Точнее, в Гавре. Там большая русская колония. Можешь попробовать, – ответила Ида, опускаясь на диван в другом углу комнаты.

– Неужели? Когда же?

– В прошлом году. Теперь марка называется – «Smirnoff».

– Фф? Правда? Ну хитер! – Вольдемар зашелся тоненьким смехом.

А ведь в юности был симпатичным. Немного скучным, но милым. Нынешнему Вольдемару так и хочется пощечину залепить. Впрочем, это уже было. Тогда, в Париже. С нее начался их медовый месяц. Смешно вспомнить.

– А помнишь наш медовый месяц? – раздалось с кушетки.

Как будто мысли ее прочел.

– Жаль, что тогда все быстро закончилось.

Его голосок стал до того масленым, что Иду передернуло. Желая скрыть отвращение, она потянулась за сигаретой, но тут же одернула себя.

Ребенку вредно дышать сигаретным дымом.

Горовиц внезапно поднялся, в три шага добежал до нее и склонился, открыв портсигар.