Совершенно очевидно, что она последний человек в мире, которому можно оставить маленького ребенка!

– Что за глупость ты придумал, Вольдемар! Это невозможно!

– Но почему? У тебя огромный дом! Мари станет вести себя тихо и никому не помешает! Она даже не будет попадаться тебе на глаза! Я прикажу няньке, чтобы следила за ней и не позволяла докучать тебе и твоим гостям!

Ида смотрела оторопело.

– Мы же не чужие друг другу!

Эти слова неожиданно привели ее в чувство.

– Нет, Вольдемар! Мы с тобой совершенно чужие люди! И это никогда, слышишь, никогда не изменится! Я не оставлю у себя ребенка! Поражаюсь, как родному деду могла прийти в голову такая мысль! Это в самом деле твоя внучка?

Почему-то ей казалось, что вопрос заставит Горовица смутиться, но не угадала.

– Я люблю Мари больше жизни! Именно поэтому не мог оставить ее одну в советской России!

– Почему? Разве у тебя нет семьи? Жены?

Вольдемар встал, не забыв отряхнуть колени.

– Мой родители, как тебе известно, давно в могиле. Мать девочки умерла вместе с мужем от тифа два года назад. Мой сын убит. Моя жена почти сошла с ума от горя. Да, кузина. Мне некому доверить ребенка.

Ида глядела на него во все глаза. Неужели он говорит искренне?

Мари что-то прошептала. Ида повернулась к ней.

– Что ты сказала, детка?

– Хочу к маме, – тихо повторила девочка по-русски.

– Мари до сих пор скучает по покойнице. Они с матерью были очень близки.

В глазах у Вольдемара стояли слезы.

И Ида поверила.

– Хорошо. Я подумаю. Только не торопи с ответом. Сам понимаешь, для меня это непростое решение.

Ей показалось, что в его глазах мелькнуло странное выражение. Нечто похожее на удовлетворение от удачно проведенной сделки. Или удачного спектакля. Но она отогнала от себя эту мысль.

Мысль убежала, но, к счастью, недалеко. Буквально на следующий день, не дожидаясь ее согласия, Горовиц исчез и вернулся лишь к вечеру. Мишель пришлось заниматься девочкой, однако получалось у нее плохо. Результаты не заставили себя ждать. Бегая по дому, Мари разбила бесценную китайскую вазу, опрокинула жардиньерку со стоявшей на ней бутылкой вина и разорвала свое платье, зацепившись за ручку двери.

И тут выяснилось, что переодеть ребенка не во что. Никаких детских вещей Вольдемар не привез. Об этом шепотом сообщила Мишель, попутно высказав предположение, что вещи где-нибудь в другом месте или украдены.

Нараставшее целый день раздражение Ида собиралась, не сдерживаясь, обрушить на голову Вольдемара, но тот, вернувшись, привез целый чемодан детских вещей и не только.

Иде были презентованы букет роз и дорогое вино к ужину. Покаянно прижимая к груди руки, Вольдемар признался: вещи сразу не привез, потому что не был уверен, примет ли она родственников.

– Прости, Идуся. Я сомневался, поэтому оставил чемоданы в отеле. Хотя это объяснимо, не так ли?

– Ты говорил, что твоя внучка – тихий ребенок.

– О да! Мари – просто ангел!

– Неужели? Должно быть, ты плохо ее знаешь, – усмехнулась Ида и заметила, что Вольдемар занервничал.

– Она что-то натворила? Наверное, просто чувствует себя некомфортно на новом месте. Но это пройдет, уверяю тебя. Через пару дней…

– Я еще не сказала, что разрешу оставить ребенка, – бросила она и, не дав возразить, оставила его в одиночестве, не позвав к ужину и не взяв принесенное им вино.

Привыкшая к подчинению окружающих, Ида не предполагала, что кузен наберется наглости последовать за ней.

И снова ошиблась.

Приказав подать ужин в будуар, она привычно улеглась на кушетку в ожидании прихода Мишель и вдруг услышала:

– Я взял на себя смелость присоединиться к тебе за ужином.