Но Агния вспомнила ревнивый взгляд его супруги и решила идти к цели прямо теперь.

    -  Никак нельзя откладывать, Алексей Пахомович, - произнесла она умоляюще. - Вы же сами знаете эти издательства, ставят такие жесткие сроки! А ваше творчество я наизусть знаю! У меня оба ваши альбома на полках стоят с юности! Первый, когда вам дали народного, и второй - юбилейный.

    Этим она его и проняла.

    -  Не знаю, как и быть. Чтобы рассказать все, что мне об Антоне Шолохове известно, надо долго готовиться. Единственное могу сказать сразу - фанатик! Ради искусства был готов на все!

    -  Ну, может быть, начать с самых ярких эпизодов. - Агния смутилась и решила приуменьшить напор. - Все-таки он именно вас назвал однажды своим учителем…

    -  Это в том самом интервью? - Художник продолжал смотреть на нее с задумчивой полуусмешкой. - Мне читали его перевод. - Никогда он моим учеником не был. Да и вообще ничьим он не был учеником. Плод, так сказать, полного саморазвития. Ну там два-три совета я ему давал иногда, но самое главное - старался не мешать. У нас же многие педагоги подравнивают ученика под себя. Знаете, есть у военных такая команда: «Делай как я!» Но я всегда учил по другой методе, за что меня и били, и моих учеников тоже. Сейчас рассказать, как нас били, - никто не поверит.

    -  Так вы все же считаете Антона Шолохова своим учеником? - поймала Агния старика на слове.

    -  Только опосредованно. Скажем, я передавал ему свое понимание великих мастеров, которое когда-то передали мне. А так, чтобы брать за руку и водить кистью по холсту, - никогда.

    Для Агнии было важным начать разговор. А дальше, раз уж старый художник снизошел до нее, он себя вряд ли прервет. Но тут неожиданно в их беседу вмешалась подошедшая медсестра.

    -  Больной, ваша фамилия Федоров? - спросила она строгим командным голосом, заглядывая в блокнот.

    В руках у сестры, кроме блокнота, был еще подносик с несколькими мерными стаканчиками, в которых плескалась жидкость.

    -  Допустим… - Художнику явно не понравился тон, которым с ним говорила медсестра.

    -  Мне нужно знать «не допустим», а точно. Я вас спрашиваю: Федоров Алексей Пахомыч - это вы?

    -  Пахомыч - не я. Мое отчество - Пахомович.

    -  Ну хорошо, хорошо, Пахомович, - смягчилась медсестра. - Вам назначено новое лекарство. - Она протянула старому художнику три крохотных таблетки в розовой оболочке и стаканчик с водой. - Выпейте прямо сейчас, при мне.

    -  Подождите! Мой врач сегодня сказал, что завтра утром я выписываюсь и все старые назначения сняты. А дома буду принимать другие лекарства.

    -  Мало ли что он вам сказал. А заведующий отделением назначил. Принимайте, больной, лекарство, я не могу на вас время тратить. Вас много, я одна.

    -  Ну хорошо, - проговорил, смиряясь, Алексей Пахомович и взял таблетки.

    Сестра недоверчиво проследила, как он их запил, и только тогда отправилась со своим подносиком к лифту.

    -  Новая какая-то, - проворчал, как бы извиняясь за ее грубость, художник. - Первый раз ее вижу в отделении. У нас тут все ласковые. Так на чем мы прервались?

    Агния и сама забыла, на чем прервала их разговор медсестра, и поэтому спросила чуть невпопад:

    -  А в последний приезд он вам звонил?

    -  Не только звонил… Даже устроил для меня свой этот самый перформанс, короче, непотребство, с которого я ушел.