-  Что за ерунда, ничего не понимаю! Какая месть?

    -  Трезвому человеку это и не понять. А пьяному что угодно взбредет в голову. Я американцам, которые приезжали, час не могла объяснить. - И старушка заговорила так, словно терпеливо рассказывала урок нерадивому ученику: - И мать, и отец у Антошки - светлые. А сам он родился с черными волосами. Жесткие были, как сапожная щетка! Скоро выпали, потом другие выросли, тонкие и светленькие, но отец запомнил. И решил, что горские народы ему в отместку выделили своего, чтобы соблазнил Верочку, ну и… сами, в общем, понимаете. Я не могу говорить так свободно, как современная молодежь. В общем, чтоб она родила не от мужа, а от горского человека…

    -  Чушь какая!

    -  Конечно, чушь! И пока он ходил трезвый, то сам над этим смеялся, а как напьется - так словно безумный делается. В конце концов его из милиции выгнали.

    -  А потом?

    -  Что - потом? Политуру какую-то выпил и прямо в нашем парадном умер… Такой вот конец.

    -  Да уж… - проговорила Агния, чтобы сказать хоть что-нибудь. - А мать, другие родственники?

    -  Мать лет десять назад умерла, уже в своей квартире. Это Антошка ей купил, когда в Париж переехал. А про других я не знаю, может, и были…

    -  Но как-нибудь ведь он проявлял свой талант, вы не помните? Так же не бывает, чтобы человек жил и жил, а потом вдруг раз - и гений!

    -  Правильно, - согласилась старушка. - Сейчас я вам покажу… - Она прошла мимо нескольких дверей в сторону кухни-прихожей и толкнула крайнюю, видимо, свою. - К себе, извините, я вас не приглашаю, у меня беспорядок - как раз затеяла уборку.

    Минуты через две старушка вынесла детский рисунок, вставленный в деревянную рамку. На листке цветными карандашами были нарисованы летящие самолеты с фашистскими знаками, а внизу - танки с красными звездами. И те и другие стреляли друг в друга. Похожие рисунки печатаются даже теперь в книгах о послевоенном детском творчестве. И все же рисунок Антона отличался от них. У летчиков и танкистов, которые выглядывали из каждого самолета и танка, были хорошо, словно взрослой рукой прорисованы лица. Причем у врагов они были искажены злобой, а у наших глаза лучились ангельским светом.

    И было еще одно отличие, по которому узнавали любую работу взрослого Шолохова - некое особое, странное искривление пространства. И Агния сразу подумала о том, что не зря искусствоведы многих стран писали в тех сайтах, которые она сумела отыскать, о его необычном пространственном видении и сопоставляли с Эль Греко. Следовательно, это качество жило уже в раннем детстве.

    -  Ему было тогда шесть лет. А мне - двадцать пять.

    Внизу под рисунком и в самом деле стояла корявая детская надпись, частично уходящая под рамку: «Дорогой тете Клаве от Антона - 25».

    -  Нищета у нас была тогда страшная! Этот вот рисунок - весь подарок, который вручила их семья. А у меня было угощение - винегрет, селедочка с картошкой, квашеная капуста и два плавленых сырка. Сырки другая соседка принесла. Тогда же все готовили в складчину. И кто бы сказал, что подарок - станет таким дорогим. Думаете, вы первая ко мне пришли? В прошлый год приезжали американцы - уговаривали продать. Сначала за тыщу долларов, потом даже за пять тысяч, - и старушка ласково провела рукой по стеклу, под которым находился рисунок.