Утром, несмотря на предстоящий праздник, дом Воронцовых источал панические нотки истерии, когда еще вроде бы ничего не случилось, когда есть лишь ощущение грозы и застывшего вокруг тока.

Единственная искра – и ток шибанет по всем нам, опалив напудренные райские перышки до состояния цыпленка табака.

Такое происходило с моей мамой. Симптомы примерно следующие: сжатые губы, быстрая речь, никаких повторов, кто бы что ни переспросил. Мама не повторяла папе, сколько столовых ложек молока добавить ей в кофе, если он отвлекся и не расслышал. Когда папа переспрашивал дважды, мама делала это: герань, тяпка, побег.

И без тяпки, и без герани, но с такими же сжатыми губами по поместью носилась Владислава Сергеевна, раздавая истеричные поручения:

– Эти факелы должны стоять ближе друг к другу! Близко не означает впритык! Отодвинь их. Теперь верни обратно! Да что с вами, люди?! Куда пальмы понесли, сколько их, сколько? – выхватывала она у Яны планшет. – Верните их в грунт. Терпеть не могу горшки. Никакой земли в горшках. Никаких кадок! Яна, почему горшки, почему они снова здесь?!

Яна заметила меня на крыльце и быстро, но нервно махнула рукой. Как только ко мне присоединился Макс, она ретировалась следом за шефиней.

– Как ты себя чувствуешь? – коснулся он тыльной стороной пальца моего шейного воротника, провожая Яну обычным недружелюбным взглядом.

– Нормально. Завтра можно будет снять. Так неудобно спать в нем.

– Спи рядом со мной. Со мной спать куда удобней. Рядом, – повторил он, касаясь моего лба легким поцелуем.

Я прислонилась к его плечу лбом, прикрывая глаза, когда на веранду вышел Костя. Он барабанил по распахнутой клавиатуре, что балансировала у него на вытянутой ладони.

– Ты что, уедешь? Сейчас? – услышала я голос выбежавшей за ним Аллы. – Окстись, Константин! Ты останешься! Ты нужен мне здесь!

– Я вернусь. Позже, – покосился он на меня. – Что-то происходит в Умном доме. Сигнал со всех камер пропал, я получаю сообщения о задымлении и пожаре.

– Отправь специально обученных людей. Которым можно заплатить! – не унималась Алла, перебирая босыми ступнями по газону, путаясь в длине своей ночной рубашки.

– Это я и есть. Специально обученный человек, которому твои родители платят.

Алла отшатнулась, впервые на моей памяти не зная, что ответить.

Костя хотел подойти, но его опередила Владислава Сергеевна, хватая обиженную дочку и сжимая на манер тряпичной куклы. Я, Костя и Макс отшатнулись от нее все разом, и только одна Яна по долгу службы осталась рядом, стойко выдерживая направленный на нее воронцовский взгляд.

Юркнув за шатер, я догнала Костю возле шлагбаума, обеспокоенно интересуясь подробностями, ведь мое отношение к Домику всегда было теплее, чем просто к программе:

– Костя, что в Домике? Пожар?

– Думал, ты со мной не разговариваешь, – смотрел он то на фиксирующий воротник, то на меня. – Обещала, что будешь острожной.

– Просто случайность.

– Ничего не случайно в этом доме. И Максим, – закатил глаза Костя, – почему он? Он же… Воронцов. И это диагноз.

– Если б ты не был помолвлен, это бы прозвучало как ревность, – не дала я захлопнуть ему водительскую дверцу, но Костя и сам передумал уезжать.

– Может, и так, – вышел он из салона, поворачивая меня к себе за плечи.

И смотрел он на меня совсем не так, как положено без пяти минут мужу смотреть на подругу своей без пяти минут жены.

– Что происходит, Костя?..

– Ты. Вот что происходит. Ты – загадка. И я не могу подобрать к тебе код.

– Я не программа, я человек.