На восьмой день Хануки, всего через несколько мгновений после того, как выгорела последняя свеча, Мария безошибочно почувствовала начало схваток. Повитуха предупреждала, что, когда они начнутся, Мария сразу сообразит, в чем дело— и не обманула. Родовые схватки ни с чем не перепутаешь.

— Время пришло, — сказала Мария, повернувшись к Иоилю и взяв его за руку. — Наконец.

Она закусила губу, однако боль, во всяком случае пока, была вполне сносной. Хотя, как Мария знала по рассказам, она может быть и нестерпимой.

Иоиль обнял жену за плечи.

— Может быть, мне послать за повитухой и родственницами? Мария села на табурет.

— Не сейчас, пока еще рано.

Ей хотелось немного посидеть с Иоилем вдвоем, пока боли не усилятся. Пусть это недолгое время принадлежит только им и младенцу.

Уже настал день, когда Иоиль отправился за повитухой, а потом известил о происходящем свою мать и мать Марии. И когда они явились, дом Марии превратился в дом рождения. Дом женщин.

Роды у Марии для первого раза прошли на удивление легко, и, несмотря на то что у иудеев принято больше радоваться рождению мальчика, а на свет появилась девочка, столь долгое ожидание не оставило места ни для каких других чувств, кроме счастья. И хотя над девочкой нельзя совершить священный обряд обрезания на восьмой день после рождения, на четырнадцатый над ней предстояло прочесть благословение и торжественно наречь ее именем. В этот день вся семья собирается, чтобы приветствовать своего нового члена.

Естественно, что в столь счастливый день, день наречения ее долгожданной дочери, дом Марии сиял, как сияла и она сама. Ее радость не мог умалить и тот факт, что ей приходилось держаться особняком, не соприкасаясь ни с кем из близких. Закон гласил, что не только сама родившая женщина остается нечистой в течение шестидесяти шести дней после родов, но и кровать, на которой она лежала, или стул, на котором она сидела. Даже держать на руках малютку во время церемонии ей не дозволялось.

— Проклятие Евы, — добродушно заметил Иоиль.

Ему это казалось все лишь забавным, но для Марии служило печальным напоминанием о том, что женщины во всех отношениях считались гораздо ниже мужчин. Конечно, в стенах своего дома они игнорировали этот закон — как вообще может быть, чтобы мать шестьдесят шесть дней не брала на руки собственного ребенка? Но случись такое в присутствии раввина, он мог бы отказать малютке в благословении, так что волей-неволей приходилось притворяться.

Маленькая Элишеба лежала в туго сплетенной корзинке, простеленной мягкими шерстяными одеяльцами и украшенной лентами, на голове у нее была шапочка, а крохотное тельце облачили в длинное голубое платьице. Мария то и дело наклонялась над ней и смотрела на нее.

Малютка глядела на мир ясными, широко раскрытыми глазенками, но что значило для нее увиденное? Никто не знает, с какого времени младенец начинает узнавать знакомых людей и предметы. Марии хотелось верить, что уж маму-то девочка узнает и чувствует, как та ее любит. Сила этой любви захватила врасплох саму Марию, ибо никогда прежде она не испытывала ничего даже отдаленно похожего на столь всепоглощающее чувство и сейчас просто тонула в бурном потоке эмоций, во власти которых оказывалась всякий раз, когда смотрела на свою малышку. Элишеба в каком-то смысле была частью ее самой, но гораздо милее и лучше, и нет никаких сомнений, что со временем она будет еще краше. Но навсегда останется ее дочуркой, а Мария — ее мамой. Пусть они теперь разделились, но их жизни все равно едины.

«Я больше никогда не буду одинока», — с изумлением думала Мария.

От этих размышлений ее отвлек шум в прихожей — прибыл раввин. Пришлось оставить корзинку с Элишебой и выйти навстречу.

— Добро пожаловать! Добро пожаловать! — твердил Иоиль, в радостном волнении забывший снять с него плащ и предложить ему положенную любезность омовения ног.