|
– Понимаю, она гордится своим телом и, значит, из тех людей, что любят производить впе-чатление, верно? – Ничего подобного. – Почему? – Как «почему»?.. – Выходит, если это ваша жена, ее и словом не задень? Мужчина украдкой следил за лицом собеседницы. Оно почти не выражало неприязни, дик-тующей обычно такие вопросы. Но именно это заставило его насторожиться. Он колебался с ответом, и секретарша как ни в чем не бывало продолжала: – Уж такие-то вещи вам надо бы знать. – Она посмотрела ему прямо в глаза и, будто во рту у нее была невидимая соломинка, краешками напряженных губ втянула остаток пива. – Всерьез беспокоиться о ваших делах никто не будет. Она права, подумал мужчина. Но выслушивать приговор у него не было никакого желания. Ему казалось, будто из всех его пор, точно из губки, придавленной ногою, сочится липкое отвра-щение. Надежда распалась, как корочка льда на замороженном мандарине. – Но ведь мне разрешили пользоваться записями подслушанных разговоров, а посторонних к ним вроде не допускают. – То, чего трудно достигнуть, не всегда идет нам на пользу. Кокетливое предостережение. Что ею движет? Неприязнь, хитрость, а может быть, благоже-лательность? Но, как и то, чего трудно достигнуть, благожелательность не всегда идет нам на пользу. Хотя мужчина и привык к благожелательности посторонних людей. Им подали на алюминиевом подносе обед. Ничего не ответив, мужчина поспешно принялся за еду и вдруг понял: он до того изголодался, что даже не ощущает вкуса пищи. Какое-то время оба сосредоточенно жевали. Когда они доели тушеную свинину с овощами, женщина взглянула на часы и, смеясь одними глазами, показала мужчине запястье. Параллельно ремешку сантиметра на три тянулся красный шрам. Мужчина ломал голову, откуда этот шрам взялся. Наверно, след насилия, о котором секре-тарша заявила уже дважды. Или она намекает на неудавшееся самоубийство, пытаясь пробудить в нем сочувствие? На первый взгляд с главным охранником у нее полное единодушие, но, возмож-но, это лишь видимость. Что, если это – головокружительное хождение по канату, протянувшему-ся от злодея к жертве? И если женщина вдруг приоткрыла щелку, этим, пожалуй, надо воспользо-ваться. Она опередила его: – Я выгляжу несчастной? Или счастливой? – Да нет, несчастной вас вроде не назовешь. – Почему вам так кажется? Наверно, нужно было сказать: да, вы выглядите несчастной. Тогда бы каждый из них смог признать в душе, что они нужны друг другу. – То, что мне кажется, как вы понимаете, не имеет никакого значения… Оттопырив верхнюю губу, секретарша чуть улыбнулась и, резко отодвинув стул, встала. – Не зайдете ко мне в кабинет? Приподнимаясь, мужчина ответил: – А какая мне будет от этого польза? Щиколотку точно обожгло. Она пнула его носком туфли. Кожа содралась, и выступила кровь. – Только о себе и думаете. Противно. – Ничего не поделаешь. Женщина, не оборачиваясь, пошла вперед. Мужчина промокнул ранку бумажной салфеткой, которой до этого вытирал рот, и двинулся вслед за ней, пробираясь по узким проходам между столиками; поднявшееся в нем раздражение смешивалось с болью от ссадины. Точь-в-точь изба-лованная обезьянка. Какое она имеет право вести себя так? У выхода из столовой столпилось человек двадцать. Двое стриженых в спортивных трусах поочередно избивали мужчину средних лет в белом халате. Возможно, это были те самые парни, с которыми он уже встречался, а может и другие. Их жертва – мужчина в распахнутом белом халате с оторванными пуговицами – сидела на корточках, привалясь к стене. По майке, туго обтягивав-шей его жирное тело, веревочкой вилась струйка крови, лившейся из носа. Один из стриженых с пухлой, как сдоба, мордой сорвал со своей жертвы очки и стал топтать их ногами. |
