Язык захватчиков становился обоюдоострым мечом: с одной стороны, большинство сибиан понимали его, с другой — заговоривший на нем казался не противником оккупантов, а их пособником.

— Благодарю.

Корнелю незаметно пожал плечами. Немногие лагоанцы владели его языком. Большинство полагали, что и альгарвейский сойдет, и до самой войны они были, в общем, правы. Но сейчас всякий, в чьих устах существительные кончались на «-о» вместо «-у», а «р» не булькало в горле, а звонко раскатывалось, демонстрировал этим, что происходит не со злосчастных островов, которыми правил король Буребисту.

Помахав напоследок, лагоанцы поплыли к берегу, толкая перед собой сундучок с неприятностями, и почти сразу же скрылись в тумане. Корнелю едва удержался, чтобы не соскользнуть со спины левиафана и не поплыть за ними. Подойти так близко к Тырговиште и не спуститься на берег — это было жестоко, жестоко. И все же… если он не подчинится приказу и бросит Эфориель, как сможет он нанести удар по захватчикам? Если бы Корнелю хотел всего лишь остаться дома, он мог бы сдаться в плен после того, как солдаты короля Мезенцио захватили Сибиу. Он не сдался тогда. И не опустит руки теперь.

— Костаке… — прошептал он.

Где-то там, в городе Тырговиште, у него был сын — или дочь — ребенок, которого он никогда не видел. Это тоже было тяжело.

Эфориель вопросительно фыркнула. Левиафаны были умней, чем полагалось простому зверю, а с Эфориелью они провели вместе не меньше времени, чем с Костаке. Она понимала, что ее седок в печали, хотя и не знала — отчего.

Вздохнув, Корнелю погладил гладкую, упругую спину. Не любовная ласка… но было в этом жесте свое удовольствие.

— Я и тебя не могу бросить, верно? — спросил он.

Эфориель снова фыркнула. Тоже хотела сказать что-то, вот только у подводника не хватало соображения понять — что.

Приказ требовал от Корнелю вернуться в Сетубал немедленно, едва высадив диверсантов — или налетчиков, или кем они там были. Исполнить это распоряжение в точности оказалось превыше его сил. Корнелю был достаточно дисциплинированным солдатом, чтобы не оставить поля боя и не ринуться домой, к жене. Но вся дисциплина в мире не помешала бы ему задержаться ненадолго в виду гавани в надежде хотя бы насмотреться в сладкой тоске на любимые края.

Он знал, что туман может лежать на море целый день — зимой так случалось нередко. Если так будет и сегодня, подводник обещал себе, что вечером направит Эфориель обратно на юго-восток. А до тех пор — выждет. Лагоанцам не на что будет пожаловаться, когда он вернется. Как с неохотой признал Корнелю, они тоже были настоящие моряки и знали, что океан не всегда придерживается правил и расписаний.

Он глянул на запад, в направлении далекого Ункерланта. Время, проведенное в море подводниками конунга Свеммеля, должно быть, замеряли клепсидрами и штрафовали бедолаг за каждую лишнюю минуту. Это у них называлось «эффективностью». Корнелю назвал бы это безумием, но его мнение волновало ункерлантцев не больше, чем самого подводника, — причуды конунга Свеммеля.

Эфориель метнулась за кальмаром или сардиной, и Корнелю едва не вылетел из седла. Подводник рассмеялся; пока он размышлял об ункерлантцах — занятие в лучшем случае бесприбыльное, — его левиафан пытался набить себе брюхо.

— Ты умней меня, — проговорил он, снова похлопав левиафана по спине. Шкура зверя дрогнула, как бы говоря: «Само собой».

Мало-помалу туман рассеивался. Корнелю вглядывался в знакомые очертания гавани. Теперь там стояли у причалов альгарвейские корабли да несколько захваченных сибианских судов. Подводник выругался вполголоса, завидев, что парусники, которые доставили альгарвейскую армию в Тырговиште, так и стоят на приколе.