—  Вот этого никогда не случится. Я предпочту оди­ночество. Все обдумано, и этот вариант тоже.

Когда дочь и теща отказались уйти от Егора, Тама­ра села на диван как оглушенная: такого поворота не ждала. Она молчала, смотрела в пустоту, потом вы­дохнула колючий комок, стала собираться. Егор спо­койно помог ей, ни слова упрека не сказал. Он застег­нул чемоданы, даже босоножки принес из прихожей. Достал из шифоньера в прихожей песцовую шапку жены, подал. Когда предложил деньги, Тамара покрас­нела:

—  Егор! Ты, наверное, никогда не любил меня. Так спокойно провожаешь, будто уезжаю в командировку, на время, а ведь расстаемся навсегда и больше не увидимся...

—  Что ж делать? На колени перед тобой встать? Смысла не вижу. Да, я люблю, но тебе потребовалась перемена или новизна... Это, знаешь, все равно, что человека все время кормить одними тортами. Вкусно, но со временем приходит пресыщение, и обязательно захочется черного хлеба. Я слишком жалел тебя и берег. Наверное, стоило быть погрубее и не дрожать над каждым твоим шагом, не верить тебе больше, чем самому себе. Ты не только наказала, но и проучила. Никому в жизни больше не поверю! Ты увозишь с со­бой и мою душу. Не только я, оба будем за это нака­заны. Тебя замучают сравнения. Поверь, многие будут в мою пользу, и не раз пожалеешь о сегодняшнем дне. Может, не скоро такое случится, но не минет. Я через какое-то время тоже успокоюсь, забуду и не захочу твоего возвращения. Впрочем. К чему эти увещева­ния? Ты рядом, но уже далеко и совсем чужая...

Тамара взяла чемоданы. Внизу ее уже ожидало такси. Машина вскоре отъехала, а Егор все стоял у окна.

—  Прости, сынок, что не сумела вырастить дочку. Заместо человека выходила сучку. Исковеркала она твою судьбу, на всех наплевала, не остановилась, не послушалась, Как жить теперь станем? Как в глаза тебе смотреть буду? Ума не приложу,— плакала Ма­рия Тарасовна.

— А ничего, не пропадем, мать! Мы друг у друга имеемся! Это немало! — потрепал тещу по плечу и до­бавил,— мне не в чем упрекать Вас, Мы все слишком любили ее.

Егор бросился к двери, когда раздался звонок. На пороге стоял Соколов.

— Я к тебе на минуту по делу,— вошел человек торопливо и только теперь заметил растерянность хозя­ев,— наверное, спать легли, а тут я поднял,— сконфу­зился гость.

— Да при чем тут Вы! Тамара от нас ушла,— раз­вел руками Егор.

— Как это ушла от вас?

— Насовсем бросила...

— Как сучка к другому хахалю сбегла! Срамотища единая! — выглянула из спальни Мария Тарасовна.

— Держись, Егор! Это еще не крушение! Баб на свете больше, чем грязи. Стоит с одной мартышкой расстаться, вторая макака на плечи повисла. Хочешь на время в женской зоне поработать? Ох, и отведешь душу! Там бабы на любой вкус и спрос. Кстати, непо­далеку от Поронайска. Я туда по делам ездил. Только вошел в барак — бабье облепило. Сам знаешь, меня с моим пятьдесят шестым размером свора овчарок за­валить не сможет, не одолеют. Тут же вякнуть не ус­пел, как оказался на шконке и, главное, уже без шта­нов. На меня, еще на живого, куча баб навалилась. Щупают, тискают, гладят, целуют, и всякая к себе тянет поближе. Вместе с головой норовят проглотить. Руки, ноги держат намертво. Не то крикнуть, дышать нечем. Хочу встать, да куда там! Будто в плен к запорожцам попал. Ну, думаю, конец: растерзают в клочья. Хотел их раскидать, да где там! Бабы кучей одолели. А ка­кая-то блажит: «Девки! Да у него точно как у мого Мишки! Этот бес с целым бараком шутя справится! Становись в очередь, оголтелые! А то валяем его дарма, нехай нас порадует». «Иди ты с очередью! Я первая! Вишь, он — в моих «граблях»! Никому не отдам!» — вопит вторая.