— Господин маркиз, мебель будет завезена послезавтра. Насчёт солдат для охраны я напомню сегодня же, но от меня их пробытие не зависит, поверьте.

— Прекрасно понимаю, буду ждать.

Вот вроде и жильём обзаведусь, а всё равно чувствую себя эдаким «перекати-поле». Не за что зацепиться и не к чему пока привязаться. Болтаюсь во взвешенном состоянии (или подвешенном?) и никак не займусь чем-нибудь более весомым.

Возвратившись к обеду Ланской предупредил о том, что вскоре подойдёт племянник Ивана Порфирьевича, дабы познакомиться.

— Благодарю, Степан Сергеевич, буду рад встрече.

— А ещё желаю сообщить, что среди придворных шепчутся о разладе между императором и князем Чарторыжским. Князюшка-то надеялся, как прежде, лишь умильной улыбочкой отделаться, а оно не вышло. Александр разгневан, мол, не время гонор свой показывать, да и неприлично дверью хлопать, даже если покидаешь кабинет без разрешения. Новосильцев попытался вроде заступиться, но и сам попал под горячую руку.

— Степан, а к чему такая суровость, что ещё произошло? — полюбопытствовала Ланская.

— Дело в том, что государь не желает выглядеть посмешищем. Эдак он весь авторитет потеряет, коли каждый верноподданый будет дверьми хлопать и по всему дворцу челяди жаловаться на свои беды. Власть начинается с уважения к порядкам, а не с вольницы казацкой.

Во-во, а поляки от казаков многого набрались в прежние времена. Гонор-то свой был, а вот расхристанность в поведении… Молчу… молчу… молчу…

— Так к чему всё ведёт? — опять интересуется Мария Васильевна.

— Боюсь, что Адаму Адамовичу придётся себе другое место искать: хоть в Париже, хоть в Варшаве, хоть где. Александр Первый серьёзен, как никогда. Вроде выходка малая, но император недоволен, что Чарторыжский при людях его планы глупыми назвал.

А вот это уже серьёзно. Вякнул сам себе при кавалергарде, не обратив на того внимания, а инфа разбежалась повсюду и прибрела прочность дамоклова меча. Ну или камня, который Сизиф туда-сюда катал. И теперь перевести всё в шутку практически невозможно, так как монарха великой державы назвали глупцом.

— Ну бывает же, Степан Сергеевич, можно сказать что бес попутал.

— Эх, Машенька, сам государь на одном из приёмов как-то упомянул, что ежели кого бес попутал, то и дальше его будет путать. Вроде пошутил, что таких нужно отдалять от других людей, а высказывание пошло-поехало повсюду. Теперь, чтобы не отдалили, люди стараются не упоминать о своей связи с бесом. Иначе из Петербурга в имение сошлют, а кому это надо?

Я в такой трактовке сказанного не виноват, так как рекомендовал по-христиански сжигать тела тех, кого бес попутал, чтобы души хотя бы освобождать. А они сами переиначили до языческого варварства. Это же надо додуматься живых людей в имение отправлять. Там, что, исправительно-трудовая колония им? Так все знают какие нравы в лагерях и тюрьмах, врагу не пожелаешь. Или я до сих пор чего-то в обычаях девятнадцатого века не понимаю?

— Разрешите представиться, частный поверенный Василий Георгиевич Одиноков. Визит согласован Иваном Порфирьевичем.

— Проходите, мы вас ждём, — сразу отреагировал Ланской, заодно отпустив дворецкого, приведшего гостя.

Юрист вполне себе доброжелательным оказался, хотя и держал фасон. Я его увёл в свои апартаменты, а точнее в небольшой кабинет.

— Василий Георгиевич, надеюсь Иван Порфирьевич примерно описал вам, что мне нужно.

— Да, господин маркиз, но действительно лишь примерно. Если желаете ознакомить сегодня же более подробно, то позвольте делать записи.

Именно для этого я усадил гостя за стол, а сам пристроился с боковой стороны.

— Дело важное, поэтому, чтобы не заморачиваться с чернильницей и перьями, разрешите предоставить вам более удобное устройство для написания, — я протянул одну ручку из своего набора, — его долгое время не нужно будет макать в чернила.