Тишина пугала ее больше всего. Теперь, когда часы перестали тикать, ее нервы напряглись от отсутствия этого звука: медленное, сдавленное хрипение было привычным, служило символом нормальной жизни.

Пламя ее свечи играло на стенах, но не доставало до верха лестницы, где темнота зияла над ней, как бездна.

Девушка знала, что никогда больше не сможет подняться по этой лестнице и ступить на пустую площадку. Что бы ни было там, дальше и выше, оно должно оставаться непотревоженным. Смерть напала сегодня на этот дом, и ее тягостный дух все еще витал в воздухе. Теперь Мэри чувствовала, что именно этого трактир «Ямайка» всегда ожидал и боялся. Сырые стены, скрипучие дощатые полы, шепот в воздухе и шаги, у которых не было имени: все это были предупреждения, исходившие от дома, который чувствовал, что ему давно угрожают.

Мэри вздрогнула. Она поняла, что свойства этой тишины берут свое начало в вещах давным-давно похороненных и забытых.

Превыше всего девушка страшилась паники: вопля, который сам рвется с губ, заплетающихся ног и рук, которые на бегу колотят по воздуху. Она боялась, что это может внезапно нахлынуть на нее, разрушая разум, и теперь, когда первое потрясение от сделанного открытия уменьшилось, девушка знала, что паника может наброситься на нее, сомкнуться и задушить. Пальцы могут утратить чувствительность, и свеча выпадет из ее рук. Тогда она останется совсем одна, окутанная мраком. Отчаянное желание бежать охватило Мэри, но она справилась с ним. Она попятилась из прихожей в коридор, с трепещущей на сквозняке свечой, и когда пришла в кухню и увидела, что дверь в садик все еще открыта, спокойствие покинуло ее. Бедняжка очертя голову выбежала наружу, на чистый, холодный воздух; в горле ее застряли рыдания; раскинутые руки наткнулись на каменную стену, когда она огибала угол дома. Мэри бежала через двор так, будто за ней гнались, и выскочила на открытую дорогу, навстречу знакомой дюжей фигуре конюха. Ричардс протянул руки, чтобы защитить девушку, и она вцепилась в его пояс, ища спасения; у нее стучали зубы: это началась реакция на пережитое потрясение.

— Дядя мертв, — сказала Мэри, — он лежит мертвый, там, на полу. Я его видела. — Как она ни старалась, но не могла унять стука зубов и дрожи во всем теле. Ричардс отвел ее на обочину, к двуколке, достал плащ и надел на нее; девушка как можно плотнее завернулась в плащ, радуясь спасительному теплу.

— Дядя мертв, — повторила она, — его закололи в спину. Я видела место, где у него разорвана куртка, и там была кровь. Он лежал ничком. С ним упали часы. Кровь уже запеклась, похоже, он пролежал там некоторое время. В трактире темно и тихо. Там больше никого не было.

— А вашей тети? — прошептал конюх.

Мэри замотала головой.

— Я не знаю. Я ничего не видела. Мне пришлось уйти.

По ее лицу кучер понял, что силы покинули девушку и она может упасть. Он подсадил Мэри в двуколку и сам сел рядом с ней.

— Ну ладно, — сказал он, — ладно. Посидите здесь. Успокойтесь. Никто вас не тронет. Ну-ну-ну, тихо. Все хорошо. — Его грубый голос успокоил девушку. Она съежилась в двуколке рядом с ним, до подбородка завернувшись в теплый плащ. — Это не подходящее зрелище для девушек, — продолжал Ричардс. — Надо было мне самому туда пойти. Лучше бы вам оставаться здесь, в двуколке. Это ужасно, что вы его увидели там, лежащего замертво, убитого.

Разговор успокаивал Мэри, и грубое сочувствие кучера было кстати.