Девушка стояла у крыльца и прислушивалась. Она даже подергала ручку двери. Конечно, та была заперта. Мэри решилась завернуть за угол дома, пройти мимо входа в бар и дальше, в садик за кухней. Теперь она ступала тихо, держась в тени, и пришла туда, где полоска света должна была пробиваться сквозь щели в кухонном ставне. Света не было. Девушка шагнула вплотную к ставню и прижалась глазом к щели. В кухне было темно, как в преисподней. Она положила ладонь на ручку двери и медленно повернула. К ее удивлению, дверь открылась. Этого Мэри не ожидала. Она побоялась войти, чувствуя, что дело неладно.

А что, если дядя сидит на своем стуле и ждет ее с ружьем на коленях? У нее и у самой есть пистолет, но он не придает ей уверенности.

Очень медленно девушка заглянула в приоткрытую дверь. До нее не доносилось ни звука. Уголком глаза Мэри видела пепел в очаге, но огонь почти погас. Тогда она поняла, что здесь никого нет. Какой-то инстинкт подсказал ей, что кухня пуста уже несколько часов. Она толкнула дверь и вошла. Внутри было на удивление холодно и сыро. Мэри подождала, пока глаза привыкнут к темноте и она сможет разглядеть очертания кухонного стола и стула рядом с ним. На столе была свеча; она сунула ее в слабый огонек очага, свеча зажглась и замерцала. Когда она достаточно разгорелась, Мэри подняла ее высоко над головой и огляделась. Кухня все еще была усеяна следами приготовлений к отъезду. На стуле лежал узел, принадлежавший тете Пейшенс, на полу — кипа одеял, которые нужно было свернуть. В углу, там же, где всегда, стояло дядино ружье. Значит, они решили подождать еще день и теперь спят у себя в постели, в комнате наверху.

Дверь в коридор была открыта настежь, и тишина стала еще более давящей, странно и ужасающе неподвижной.

Что-то было не так, как всегда; не хватало какого-то звука, вот почему такая тишина. И тут Мэри поняла, что не слышит часов. Тиканье прекратилось.

Она вышла в коридор и снова прислушалась. Так и есть: в доме тихо, потому что часы остановились. Девушка медленно пошла вперед, со свечой в одной руке и пистолетом со взведенным курком в другой.

Она завернула в угол, где длинный темный коридор расширялся в прихожую, и увидела, что часы, которые всегда стояли у стены рядом с дверью в гостиную, опрокинулись и упали циферблатом вниз. Стекло разбилось вдребезги о каменные плиты, деревянный футляр раскололся. На том месте, где они стояли, стена зияла пустотой, совсем голая и незнакомая, с яркими желтыми узорами, контрастирующими с остальными выцветшими обоями. Часы упали поперек узкой прихожей, и только подойдя к лестнице, Мэри увидела, что находится за ними.

Хозяин трактира «Ямайка» лежал ничком среди обломков.

Упавшие часы отчасти закрывали его, он растянулся в их тени. Одна рука дяди была поднята высоко над головой, а другая застряла в сломанной разбитой двери. Из-за того, что его ноги были широко раздвинуты и одна ступня пробила стенную панель, он, мертвый, казался еще больше, чем прежде; его огромное тело загораживало вход от стены до стены.

На каменном полу была кровь, между лопаток у него — тоже. Кровь темная и почти высохшая, там, где его настиг нож.

Когда трактирщика ударили ножом сзади, он, должно быть, вытянул руки и споткнулся, хватаясь за часы, а когда упал ничком, то часы рухнули вместе с ним, и он умер, цепляясь за дверь.

Глава пятнадцатая

Очень нескоро Мэри смогла отойти от лестницы. Ее собственные силы словно вдруг схлынули, сделав ее такой же беспомощной, как и фигура на полу. Ее глаза задерживались на ничего не значащих мелочах: на осколках стекла из разбитого циферблата, тоже забрызганных кровью, и на изменившей цвет стене, где стояли часы.

Паук сидел на ладони дяди; и Мэри казалось странным, что рука оставалась неподвижной и не пыталась избавиться от паука. Дядя стряхнул бы его. Затем паук сполз с ладони и побежал вверх по руке и дальше, за плечо.