Она была одна в своем углу. Мужчины ушли, прихватив с собой фонарь. Сперва Мэри сидела неподвижно, боясь, что они вернутся, и не вполне понимая, что с ней произошло. Затем она потянулась к окну, и боль и ломота во всем теле стали невыносимыми. Резкая боль опоясала ей плечи, окоченевшие от холода; ее корсаж все еще был влажным от дождя, насквозь промочившего ее вечером. Девушка подождала минуту, потом снова наклонилась к окну. Ветер по-прежнему дул сильный, но ливень прекратился, и только мелкая холодная морось барабанила в окно. Экипаж бросили в узком глубоком овраге, лошадь выпрягли. Похоже было, что овраг резко идет вниз, узкая дорога усеяна камнями и разрушена. Мэри не видела ничего дальше нескольких ярдов. Ночная тьма сгустилась, и в овраге было черно, как в погребе. На небе уже не осталось звезд, и резкий ветер пустошей стал неистовым, шумным и порывистым, и вдобавок приволок с собой мокрый туман. Мэри высунула руку из окна и дотронулась до склона оврага. Ее пальцы наткнулись на рыхлый песок и травинки, насквозь пропитанные влагой. Девушка подергала ручку дверцы, но та была заперта. Она прислушалась. Ее взгляд старался прорваться сквозь темноту, вдоль крутого склона оврага, и ветер донес до нее звук, одновременно зловещий и родной, звук, которому впервые в жизни она не обрадовалась, но узнала с замиранием сердца, вздрогнув от дурного предчувствия.

Это был звук моря. Овраг выходил на берег.

Теперь Мэри знала, почему воздух стал мягче и почему брызги дождя легко ложились ей на ладонь и имели соленый привкус. Высокие склоны оврага давали мнимое ощущение безопасности, по контрасту с открытыми просторами пустошей, но за пределами этого обманчивого укрытия иллюзия сразу исчезала, и свирепая буря завывала еще громче. Не могло быть тишины там, где море разбивалось о скалистый берег. Теперь девушка слышала его беспрерывно: ропот и вздох, когда усталая волна накатывалась на берег и нехотя уходила; затем пауза, когда море готовилось к новой попытке — крохотный отрезок времени, — и затем снова грохот и обвал, рев волны на гальке и громкий стук камней, которые море увлекает за собой, Мэри вздрогнула: где-то там, внизу, в темноте, ее дядя и его товарищи ждали прилива. Если бы она могла хотя бы слышать их, ожидание в густом экипаже стало бы не таким невыносимым. Дикие вопли, хохот и пение, которыми ее спутники подбадривали себя во время пути, сами по себе отвратительные, стали бы сейчас облегчением; но эта мертвая тишина была зловещей. Дело отрезвило бандитов, и они нашли чем занять руки. Теперь, когда Мэри пришла в себя и первый приступ изнеможения миновал, бездействие показалось ей немыслимым. Она прикинула размеры окна. Девушка знала, что дверь заперта, но, поднатужившись и извернувшись, можно было попытаться протиснуться сквозь узкое окошко.

Рискнуть стоило. Что бы ни случилось нынче ночью, за ее жизнь никто не поручится; дядя и его товарищи могут найти и убить девушку, если пожелают. Они знают этот край, а она — нет. Они в минуту могут выследить ее, как свора гончих, если только захотят. Мэри изо всех сил старалась протиснуться в узкое окошко, лицом вверх; это было тем более трудно, что ей продуло плечо и спину. Крыша экипажа оказалась скользкой и мокрой, за нее было никак не ухватиться пальцами, но Мэри старалась изо всех сил, и вот наконец ее бедра, стиснутые и сдавленные болью, протиснулись наружу. Бедняжка содрала кожу об оконную раму и была в полуобморочном состоянии.