Стена тумана сомкнулась вокруг нее, заслонив отдаленную линию изгороди, к которой она направлялась, и девушка тут же остановилась, осознав опрометчивость своего порыва, понимая опасную обманчивость морского тумана, который может привести ее обратно к дороге. Она тут же опустилась на четвереньки и медленно поползла вперед, глядя в землю, придерживаясь узкой песчаной тропинки, которая вилась в нужном ей направлении. Мэри продвигалась медленно, но инстинкт говорил ей, что расстояние между нею и разносчиком увеличивается, а это было самое главное. Она потеряла ощущение времени; было три, а может, четыре часа утра, и никаких признаков того, что тьма когда-нибудь рассеется. Сквозь завесу тумана опять пробился дождь, и девушке казалось, будто со всех сторон она слышит море, и нет от него спасения; шум бурунов ничто не заглушало, он был слышен громче и яснее, чем прежде. Мэри поняла, что по ветру нельзя определить направление, потому что даже теперь, дуя с тыла, он мог сместиться на один-два румба. Ничего не зная о береговой линии, она не повернула на восток, как собиралась, но оказалась на краю осыпающейся крутой тропы, которая, судя по шуму моря, вела ее прямо на берег. Буруны, хоть девушка и не могла их видеть из-за тумана, плескались где-то вдали, в темноте, и к своему ужасу она поняла, что они находятся на одном уровне с ней, а не внизу. Это означало, что утесы здесь круто спускались к берегу и не было длинной и извилистой тропы к бухте, которую она представила себе, сидя в оставленном экипаже; овраг, должно быть, находился всего в нескольких ярдах от моря. Склоны оврага приглушали шум волн. Как только Мэри все это поняла, перед ней в тумане образовался разрыв и стал виден кусочек неба. Она неуверенно продолжала ползти вперед; тропинка становилась шире, туман рассеивался, и ветер снова задул ей в лицо. Девушка опустилась на колени среди плавника, водорослей и гальки, на узкой прибрежной полосе; по обе стороны от нее отлого поднималась земля, а меньше чем в пятидесяти ярдах прямо перед ней высокие гребни волн разбивались о берег.

Через некоторое время, когда ее глаза привыкли к полумраку, она разглядела их, сгрудившихся у зубчатой скалы, которая нарушала ровную поверхность берега: горстку людей, жмущихся друг к другу от ветра и холода, молча всматривающихся в темноту. Самая их неподвижность таила в себе тем большую угрозу, что до сих пор они вели себя иначе; и то, как эти люди притаились, само положение их тел, прижавшихся к скале, напряженная бдительность, с которой их головы все до единой были обращены в сторону наступающего моря, — все это было зрелищем одновременно и страшным, и чреватым опасностью.

Если бы бандиты кричали или пели, перекликались друг с другом, делая ночь ужасной производимым ими шумом, грохотом тяжелых сапог по хрустящей гальке, это соответствовало бы их характеру и тому, чего Мэри ожидала; но в этой тишине было нечто зловещее, заставлявшее предположить, что для них наступил пик этой ночи.