|
Это анализ. Анализ ситуации на ниве борьбы с контрреволюцией, общественных настроений, в связи с чем появляются объемные справки и принимаются судьбоносные решения. И тщательный анализ по конкретным делам, с запросами, поиском необходимой информации, перелопачиванием агентурных дел и разных хитрых пыльных папок. Работа нужная, страшно скрупулезная, жутко муторная и на девяносто девять процентов бесполезная. Но вот ты находишь нужное, и вдруг выясняется, что из справок и выдержек из агентурных сообщений как по волшебству может появиться новая картина мира преступлений и антисоветской деятельности, которую никто не видел доселе. И хочется, как Архимед, подпрыгнуть и заорать: «Эврика, товарищи! Эврика!»
В поисках этой эврики я с головой погрузился в архивы. Те самые, которые никто не любит. И рабочий день теперь начинал и заканчивал именно там. Постовой милиционер, пристроившийся между двумя белыми колоннами, бдительно берег покой здания областного суда. Я предъявил ему удостоверение, сказав: – В архив. – Пожалуйста, товарищ уполномоченный, – он кивнул мне приветливо. Видит меня тут уже четвертый день. Именно столько я тружусь, глотая пыль веков, в этом самом судебном архиве. Здание было старорежимное, с широкой лестницей и постаментами под мраморные статуи, которые вымел ветер революции. Зато теперь на стене висел плакат, изображавший трех суровых народных судей с многозначительным стишком: Плюгавки. А что – звучит! К сожалению, плюгавок в моей работе не так уж и много. Все больше свирепые хищники. А еще «осьминоги». На лестнице я столкнулся с командиром продотряда. Он был все в той же укороченной шинели и папахе, которую сейчас, правда, держал в руке. У меня создавалось впечатление, что он везде! Нет места, где бы мы с ним не пересеклись. Он мне искренне обрадовался, пожал руку крепко, не по возрасту. Его простоватое, открытое и сморщенное лицо расплылось в улыбке, глаза смотрели добро и хитровато. Такой классический старый большевик родом из советского синематографа. Ну да, такое совпадение воображаемого и реального образа встретишь редко. Лифшиц и был старым большевиком, личностью легендарной. Было время, с самим Лениным тесно общался. Он из тех, кто не достигают больших чинов и званий, но о ком всегда вспоминают в тяжелые моменты. И когда понадобились нестандартные меры по работе с несознательной частью крестьянства, вспомнили о скромном заместителе заведующего административным отделом облисполкома. И продотряд из полутора сотен проверенных коммунистов и активистов создали под него, на время забыв о его полном наплевательстве на бюрократическую иерархию. Революционер же. Что ему указания обкома, если там такие же члены ВКП(б), как и он? Что ему ОГПУ, если там тоже коммунисты, только партийного стажу раз в пять поменьше? В общем, человек сложный, но нужный. И нам не раз сильно помогал. Так что не грех и дальше крепить с ним содружество и взаимодействие. – Рад, рад, что ты еще жив, товарищ Большаков! – произнес он со смехом. – Слышал, опять лютая вражина на тебя покушалась. – Покушалась, – не стал возражать я против очевидного. – Попомни мои слова, это дело рук нашего беглого перерожденца. Этого вредителя сельскохозяйственного. – Лифшиц хихикнул, найдя сравнение забавным. – Большинство безобразий в области благодаря его подколодной вражьей работе. Но я и с себя ответственности не снимаю. – Какой ответственности? – не понял я. – Меня же партия с моим отрядом не только ему помогать поставила, но и присматривать. Я докладывал, что перегибы и безобразия творятся и что товарищ Головченко не в ту сторону гнет, но меня не послушали. Ведь планы по зерну и развитию колхозов все с запасом выполнялись. А надо было мне и бдительность, и настойчивость проявить, – вздохнул Лифшиц горестно. |
