Замминистра наклонилась и подобрала бумажный шарик, подержала в руках, долго смотрела в лицо человека на грани срыва.

– Если все так и будет, если этот полицейский получит военного снайпера и ему придется принимать решение о стрельбе… то он примет это решение ради спасения жизни заложников.

Она уже снова владела голосом и говорила очень тихо – можно разобрать слова, но не более того. Гостям пришлось затаить дыхание.

– Убивал только Хоффманн. И только Хоффманн угрожает убить снова.

Четырехугольный прогулочный двор Аспсосской тюрьмы – запыленные грубые камни. Ни людей, ни звуков. Заключенные сидят по своим камерам уже часа два, и двери откроются не раньше, чем закончится операция по спасению заложников. Гренс прогуливался с Эдвардсоном; двое спецназовцев – на шаг впереди, Херманссон – на шаг сзади. Она дождалась Гренса у ворот тюрьмы и коротко рассказала о встрече с тюремным врачом. Тот слышать не слышал ни о какой эпидемии и ни разу за все время работы в Аспсосской тюрьме не объявлял карантин. Они подошли к дверям, ведущим на первый этаж корпуса «В». Гренс остановился и подождал Херманссон.

– Идиотское вранье… и сходится… сходится вот с этим всем. Продолжайте, Херманссон. Найдите директора тюрьмы и заставьте его отвечать.

Она кивнула и повернулась; Гренс проследил взглядом за ее худой спиной и плечами в легкой пыльной дымке. Они не часто разговаривали в последнее время, даже в последний год, да он вообще ни с кем особо не разговаривал. Когда он съездит на могилу, то эта девочка снова станет ему ближе. Гренсу никогда не нравились женщины‑полицейские, но этой девочке он с каждым годом симпатизировал все больше. Он все еще чувствовал себя неуверенно, когда она смеялась над ним и когда злилась, но она была способной, умной и смотрела на него требовательно, не допуская компромиссов, как мало кто осмеливался. Гренс поговорит с ней, может, даже на минутку уведет ее из управления и пригласит на чашку кофе с кексом, недалеко, в закусочную на Бергсгатан. Приятно было думать об этом. Как он выпьет кофе с дочерью, которая у них так и не родилась.

Гренс открыл дверь в изолятор строгого режима, в коридор, где все началось несколько часов назад. Тело, лежавшее ничком, с окровавленной головой, уже убрали, закрепили на носилках и отправили на вскрытие, а двое надзирателей, которым угрожали оружием, а потом заперли в камеры, сидели теперь в кризисной группе и беседовали с тюремным психологом и тюремным священником.

Грохот – первое, о чем подумал Гренс.

В каждой камере первого этажа стояли посаженные в принудительный изолятор заключенные и колотили в запертые двери. Гренс знал, что так у них принято, и решил не обращать внимания, но грохот пробивался в его голову, так что когда Гренс следом за Эдвардсоном вышел на лестничную клетку и двинулся мимо вооруженных полицейских, расставленных на всех углах, то испытал облегчение.

Добравшись до третьего этажа, они остановились, молча кивнули восьмерым спецназовцам, которые замерли возле мастерской в ожидании приказа взломать дверь, бросить шоковую гранату и в течение десяти секунд взять ситуацию под контроль.

– Слишком долго.

Гренс говорил тихо. Эдвардсон нагнулся, чтобы так же тихо ответить:

– Восемь секунд. С этой группой я могу сократить время до восьми секунд.

– Все равно слишком долго. Хоффманн… прицелиться, перевести дуло с одной головы на другую, выстрелить… ему потребуется секунды полторы, не больше. А при его психическом состоянии… я не могу рисковать жизнью заложников.

Эдвардсон кивнул на потолок и глухой скрежет – по крыше перебегали бойцы.

Гренс покачал головой.

– Тоже никуда не годится. Что через дверь, что через крышу… Говорите – секунды…, заложники успеют погибнуть не один раз.