– Мне надо знать, кто изменил запись в базе данных по преступлениям. Можете посмотреть?

– Посмотреть‑то могу. Но это в ведении Управления судопроизводства. Поговорите с их техподдержкой.

– А если я спрошу у вас? Сейчас?

Молодой голос открыл новую банку.

– Дайте мне пять минут.

Четыре минуты сорок пять секунд спустя Гренс улыбнулся в телефон:

– Ну что там?

– Ничего странного. Изменения внесены с одного из компьютеров Управления судопроизводства.

– Кто их внес?

– Человек, имеющий соответствующие полномочия. Некая Ульрика Даниэльссон. Вам нужен ее номер?

Гренс опять принялся бродить по кабинету. Допил холодный кофе, затаившийся на донышке пластмассового стаканчика.

Во время следующего разговора Гренс стоял.

– Ульрика Даниэльссон.

– Гренс, городская полиция Стокгольма.

– Да?

– Я звоню в связи с одним расследованием. Номер 721018–0010. Приговор, которому почти десять лет.

– Да?

– Если верить базе данных по уголовным преступлениям, в нее недавно внесли изменения. Ровно восемнадцать дней назад.

– Да?

– И внесли их вы. – Гренс слышал ее дыхание. – Я хочу знать – почему.

Она нервничала, Гренс был в этом уверен. Слишком длинные паузы, слишком глубокое дыхание.

– Я не могу говорить об этом.

– Не можете?

– По соображениям секретности.

– Какая еще, на хрен, секретность?

– Я больше ничего не скажу.

Гренс не стал кричать. Он понизил голос, иногда это оказывалось эффективнее.

– Я хочу знать, почему  вы изменили запись. И что именно  вы изменили.

– Я сказала вам все, что могла сказать.

– Послушайте, Ульрика… кстати, я могу называть вас Ульрикой? – Гренс не стал дожидаться ответа. – Ульрика, я комиссар уголовной полиции. Я расследую убийство. А вы работаете в Управлении судопроизводства. На секретность вы можете ссылаться, если хотите что‑то скрыть от журналистов. Но не от меня.

– Я…

– Отвечайте мне сейчас. Или, Ульрика, я появлюсь у вас через пару суток. Столько времени мне понадобится, чтобы добыть судебный ордер.

Вдох‑выдох, глубоко. Женщина больше не пыталась сдерживать дыхание.

– Вильсон.

– Вильсон?

– Ваш коллега. Поговорите с ним.

Чувство больше не было просто чувством.

Теперь Гренс точно знал: в этом деле что‑то не так.

* * *

Он лежал на коричневом вельветовом диване. Прошло полчаса; комиссар честно старался, он закрывал глаза и расслаблял мышцы, но сна не было ни в одном глазу. И тогда он начал.

Я не понимаю.

Заключенный снова встал у него перед глазами – как тогда, в окне мастерской.

Почему ты хотел умереть?

Лицо в профиль.

Если ты мог слышать нас (а Стернер в этом уверен), если то, что мы нашли на башне и что лежит в меня на столе, – работающий приемник, то почему, черт тебя возьми, ты дважды дал себе отсрочку, а на третий раз все‑таки решил встретить свою смерть?

Все это время Хоффманн точно знал, что его видят.

Ты все решил, но тебе не хватало духу?

Тогда откуда у тебя взялось мужество не отступить и умереть?

И почему ты для верности устроил так, чтобы после выстрела тебя разорвало на куски?

– Спишь?

В дверь постучали, и в кабинет просунулась голова Херманссон.

– Да не особенно.