– И?

– Температура достаточно высокая, чтобы загорелся чан с соляркой.

– Да, воняет.

Криминалист несильно пнул чан, стоявший возле дыры, которая еще вчера была окном.

– Солярка, смешанная с бензином, дала адский дым. Солярное масло держат в бочках или в чанах в любой мастерской. На нем работают машины и прессы, им протирают рабочие инструменты. Но этот чан… стоял слишком близко к Хоффманну. И его сюда придвинули. – Кранц покачал головой. – Взрывчатка. Ядовитый дым. Чан оказался здесь не случайно, Эверт. Пит Хоффманн действовал наверняка.

– Наверняка?

– Чтобы и он, и один из заложников погибли.

Гренс заглушил мотор и вылез из машины. Махнул Свену – «поезжай вперед!», а сам зашагал через луг – прогулка длиной в тысячу пятьсот три метра, от Аспсосской тюрьмы до Аспсосской церкви. Ощущения от открытого, поросшего травой пространства смыли усталость бессонной ночи и вонь солярного масла, но не чувство, крепко засевшее внутри, чувство, которое комиссару не нравилось и которое, он знал, никуда не денется, пока он не поймет, что же упустил.

Надо было надеть другие ботинки.

Зеленое поле, издали казавшееся таким мягким, оказалось покрытым ямами и жидкой грязью. Гренс пару раз поскользнулся, тяжело упал на землю. К боковым воротам кладбища он пришел в брюках зеленых от травы и бурых от земли.

Гренс обернулся. Туман, разливавшийся утром, исчез, серые стены отчетливо рисовались в солнечном свете. Комиссар стоял там же, что и сутки назад, только тогда он еще не принял решения – того самого, об убийстве человека.

Среди могил ходили посетители с цветами в руках – супруги, дети или друзья, присматривающие за могилами. Гренс старался не встречаться с ними глазами, но внимательно смотрел на их руки, как те копают землю среди зеленых кустов и венков. Он как будто примерял все это на себя. Стоя у могилы, бессмысленной могилы, он не ощущал ничего.

Пластиковая заградительная лента тянулась между деревьями, растущими на кладбище, и временными столбиками. Гренс опустил ее рукой и перешагнул, высоко задрав негнущуюся ногу. У тяжелых церковных дверей ждали четыре человека. Свен Сундквист, двое полицейских в форме, из Аспсосского округа, и немолодой мужчина с пасторским воротником.

Гренс пожал ему руку.

– Густаф Линдбек. Здешний пастор.

Надо же – Густаф, с отчетливым «f». Гренс еле заметно улыбнулся. Наверное, мне следует сказать «Эверт», с отчетливым «w».

– Гренс, комиссар уголовной полиции Стокгольма.

– И вы распоряжаетесь всем этим? – Пастор приподнял пальцем заградительную ленту.

– Я веду расследование, если вы это имеете в виду. – Гренс приподнял пальцем ту же ленту. – Это вам сильно мешает?

– Я уже отслужил крещение и бракосочетание. Через час у меня погребение. Я хочу знать, смогу ли я провести заупокойную службу.

Гренс посмотрел на церковь, на Свена, на посетителей; те, опустившись на колени перед надгробиями, поливали цветы в узких клумбочках.

– Давайте сделаем так. – Он слегка подергал ленту, и два временных столбика упали. – Мне нужно еще раз обследовать кое‑что в нижнем этаже церкви. Это займет с полчаса. В течение этого времени вы – но только вы! – можете пройти внутрь и приготовить, что нужно. Когда мы закончим, я сниму ленту, и прихожане войдут в церковь. А вот на колокольне я оставлю ленту еще где‑то на сутки, в интересах следствия. Как, разумное решение?

Пастор кивнул:

– Я вам очень благодарен. Но… еще кое‑что. Всего через час мы будем звонить по усопшему. Мне можно звонить в колокол?

Эверт некоторое время разглядывал башню и висящий там тяжелый чугунный колокол.