– Я даю им пять минут. Потом вернусь.

Седой приподнялся на кровати. Потом вдруг скривился от боли, и его вырвало в стоящее у кровати ведро.

– Ему нельзя  шевелиться. Сильное сотрясение мозга. Ваши пять минут пошли.

Эверт Гренс повернулся к молодому врачу.

– Мы хотели бы остаться одни.

– Я побуду здесь. Как врач.

Гренс отошел к окну, пока Сундквист пододвигал табуретку к кровати и садился, стараясь, чтобы его лицо было примерно на одном уровне с лицом раненого охранника.

– Вы знаете Гренса?

Мартин Якобсон кивнул. Он знал, кто такой Эверт Гренс, они несколько раз встречались. Комиссар уголовной полиции регулярно посещал место, в котором Якобсон проработал всю жизнь.

– Это не допрос. Допрос будет потом, когда вам станет лучше и когда у нас будет побольше времени. Но нам уже сейчас нужно кое‑что прояснить.

– Вы не могли бы повторить?

– Это не…

– Говорите громче. Барабанные перепонки лопнули от взрыва.

Свен наклонился и заговорил громче:

– Мы довольно хорошо представляем себе, что произошло во время взятия заложников. Ваши коллеги подробно описали, как был убит заключенный в изоляторе строгого режима.

Врач легонько похлопал Свена по плечу.

– Задавайте ему короткие вопросы. Это он осилит. Короткие ответы. Иначе ваши пять минут пропадут напрасно.

Свен подавил желание обернуться и попросить человека в белом халате заткнуться. Но не стал оборачиваться. Какой смысл огрызаться, подумал Свен.

– Первое… вы помните, что было вчера?

Якобсон тяжело дышал, его мучила боль, он искал слова, которые после сотрясения мозга куда‑то делись.

– Я помню все. До той минуты, когда потерял сознание. Я правильно понимаю, что на меня рухнула стена?

– Она рухнула при взрыве. Но я хочу знать… что было непосредственно до взрыва?

– Я не знаю. Меня там не было.

– Вас там… не было?

– Я сидел в отгороженной комнате, Хоффманн увел меня туда, со связанными за спиной руками, где‑то в задней части мастерской, почти у двери. Мы разделись, и он отвел меня туда. Потом… по‑моему, мы разговаривали всего один раз. «Ты не умрешь».  Он так сказал. Потом был взрыв.

Свен посмотрел на Эверта, они оба слышали слова пожилого охранника.

– Якобсон… может ли быть так, что Хоффманн переместил вас туда, чтобы… спасти вас?

Якобсон ответил не раздумывая:

– Я в этом уверен. Несмотря на все, что было… я больше не чувствовал, что мне что‑то угрожает.

Свен нагнулся еще ниже. Якобсону обязательно надо услышать следующий вопрос.

– Взрыв. Я хотел бы продолжить со взрыва. Припомните, было там что‑нибудь, что может его объяснить? Такую невероятную мощность?

– Нет.

– Вообще ничего?

– Я думал об этом. Конечно, это мастерская, там солярка. Может быть, дым был из‑за нее. Но такой грохот… ничего.

Лицо Якобсона из белого стало пепельно‑серым, по лбу потекли крупные капли пота.

Врач встал возле кровати.

– Он больше не выдержит. Еще один вопрос, и хватит.

Свен кивнул. Последний вопрос.

– Все время, что Хоффманн удерживал заложников, он молчал. Никаких контактов. А в конце заговорил. «Я их убью».  Нам это непонятно. Удалось ли вам поговорить с ним? Было хоть что‑нибудь, что напоминало бы разговор? Мы не можем понять этого странного молчания.

Охранник, лежавший в больничной кровати с израненным пепельно‑серым лицом, медлил с ответом. Свену показалось, что он умирает; врач знаками велел Свену прекратить, и вдруг Якобсон поднял руку – он хотел продолжать, хотел ответить еще раз.