– Идите за мной.

Кранц ушел к окну, откуда было видно внутренний двор тюрьмы, сел на корточки перед стеной, в который виднелась дыра размером с грейпфрут, повернулся и показал на другую сторону помещения.

– Значит, выстрел пробил окно вон там. Это окно, которое вы видели с колокольни и которое Хоффманн выбрал, чтобы светиться перед полицейскими. Зажигательные и разрывные снаряды, начальная скорость – восемьсот тридцать метров в секунду. От выстрела до попадания – три секунды.

Нильсу не случалось присутствовать при совершении преступления, он никогда не видел, как просто место превращается в место преступления. Но смысл его работы был именно в этом: явиться на место преступления и заставить других увидеть его таким, каким оно было в момент совершения преступления.

– Снаряд с огромной силой пробил окно и черепную кость. Он сплющился, скорость снизилась, и наконец он вот здесь – видите эту большую дыру? – попал в другую стену.

Кранц обхватил рукой длинный металлический стержень, торчащий из дыры. Стержень показывал угол выстрела и сидел не прямо – выстрел был сделан с точки, расположенной выше окна.

– Боеприпас, которым было заряжено оружие, имеет в длину почти десять сантиметров. Но из ствола вылетает только его часть, и если отминусовать гильзу, то останется сантиметра три – три с половиной; этот снаряд пробил стену и упал в тюремный двор. А пуля, которая последовательно пробила стекло, человеческую голову и толстую бетонную стену, основательно сплющивается и больше всего напоминает потом старинную монету восемнадцатого века.

Гренс и Сундквист посмотрели на воронку в стене, оба слышали, как Якобсон описывал звук, похожий на свист плетки, удар был невероятной силы.

– Она где‑то там, на улице. Мы пока не нашли, но скоро найдем. У меня там несколько полицейских из Аспсосского округа, ползают по камням и в траве, ищут.

Кранц пересек мастерскую и остановился у окна, где стоял Хоффманн. Красные и белые флажки на стенах, на полу, в потолке. Их стало больше, чем Гренсу запомнилось с ночи.

– Мне пришлось создать свою систему. Красные – для кровавых пятен, белые – для фрагментов тел. Я еще никогда не видел, чтобы тела разнесло на такие мелкие клочки.

Свен разглядывал два маленьких флажка, пытаясь понять, что же именно они означают. Он даже подошел поближе – он, который всегда избегал знаков смерти.

– У нас есть взрыв и куски погибших. И кое‑что, чего я не понимаю.

Свен подошел к флажкам, он не боялся; его даже не замутило. Флажки – это не смерть, в них смерть не видна.

– Человеческая плоть. Тысячи кусков. Боеприпасы такого типа разрывают тело на части. Но – на большие части. И взрыва не дают.

Люди, разорванные на части. Свену оставалось до них всего несколько сантиметров, и они уже не были людьми.

– Так что мы ищем нечто другое. То, что взрывается. То, что разрывает тело в мелкие клочья.

– Например?

– Например, взрывчатку. У меня нет другого объяснения.

Гренс посмотрел на красные и белые флажки, на осколки стекла, на покрывавшую все сажу.

– Взрывчатку. Какую?

Кранц сердито развел руками.

– Тротил. Нитроглицерин. С4. Пластид. Пентил. Октоген. Еще что‑нибудь. Гренс, я не знаю. Потому что мы пока еще ищем. А вот что я знаю… так это то, что взрывчатка была очень близко к телам. Может быть, прямо на коже.

Он кивнул на флажки.

– Да… сами видите.

Красные – для кровавых пятен, белые – для частей тел.

– Еще мы знаем, что при взрыве этого вещества выделяется сильный жар.

– И?

– Температура достаточно высокая, чтобы загорелся чан с соляркой.