|
Они с Анитой давным‑давно перестали удивляться, если между полуночью и рассветом в спальне звонил телефон. Эверт всегда звонил, когда у него возникал вопрос, который требовал немедленного ответа, а подобные вопросы у него почти всегда возникали в ночное время, когда другие спали. Но сегодня Свен сам не спал. Он лежал рядом с Анитой, слушая, как тикает будильник; через пару часов он осторожно выберется из кровати, спустится на кухню в первом этаже таунхауса и порешает кроссворд – как всегда, когда ночи оказываются слишком длинными. Но тревога отказывалась покинуть их дом. Та же тревога, о которой раньше, вечером, говорил Эверт. Заблудившиеся мысли, не знающие, в какую сторону направиться.
– Эверт, я еду в центр. Приближаюсь к Гульмарсплан, потом поверну на запад. К Кунгсэнгену. Только что звонил Стернер. – Стернер? – Снайпер. Гренс прибавил скорость, первые утренние работяги еще не выехали из гаражей, и вести машину было легко. – Тогда нам одинаково долго ехать. Еду мимо парка Хага. Что ему нужно? – Там узнаем.
Еще одни запертые ворота, еще один одетый в форму мир. Гренс и Сундквист прибыли в расположение шведской лейб‑гвардии в Кунгсэнгене с интервалом в две минуты. Стернер ждал их возле пропускного пункта. Он выглядел отдохнувшим, но одет был во вчерашнюю серо‑белую камуфляжную форму. Форма была измята – эту ночь Стернер проспал не раздеваясь. Перед закрытыми воротами, на фоне полковых строений он казался типичным американским морпехом – стрижка «ежик», широкие плечи, квадратная челюсть. В кино такие ребята всегда встают слишком близко к герою и разговаривают слишком громко. – Не успели переодеться? – Так получилось. Когда меня вчера высадили… я пошел и лег спать. – Спали? – Как младенец. Гренс и Сундквист переглянулись. Тот, кто выстрелил, – спал. А тот, кто принял решение стрелять, и его сослуживец не сомкнули глаз. Следователи отметились на пропускном пункте, и Стернер повел их на пустынный двор между казармами – одинаковыми, озирающими каждого гостя строениями. Стернер шагал быстро, и Гренс еле успевал за ним. Прошли в первую дверь, поднялись по лестнице, дальше были длинные коридоры с каменным полом. Военнообязанные еще сидели в трусах, им предстоял день в униформе. – Лейб‑рота. Первая рота. Будущие командиры, останутся в армии дольше всех. Стернер и его гости вошли в кабинет. Простая конторская мебель, стены давно пора побелить, на бетонном полу – линолеум. Четыре рабочих места, по одному в каждом углу. – Моих коллег сегодня не будет. Двухдневные учения на севере Уппланда, в районе Тиерпа. Так что нам никто не помешает. – Он закрыл дверь. – Я позвонил вам, как только проснулся. Меня выгнала из кровати мысль, с которой я заснул. Стернер наклонился вперед. – Я смотрел на него. В прицел. Я долго на него смотрел. Следил за его движениями, за его лицом почти тридцать минут. – И? – Он стоял в окне, его было видно полностью. Я слышал, как вы говорили – он знает, что его видят, он хочет продемонстрировать власть над заложниками, над ситуацией, может быть – над полицией. Вы говорили – он делает так потому, что уверен: он вне досягаемости. – И? – Вот что говорили вы. Что вы думали. – Стернер взглянул на дверь, словно желая убедиться, что она действительно закрыта. – Мне так не казалось. Там не казалось. И сейчас не кажется. – Объясните‑ка. Гренс снова ощутил противное чувство, которое не дало ему спать и было как‑то связано со сгоревшей мастерской. Чувство, что что‑то не сходится. |
