Гренс нащупал висевшие на шее наушники, схватил, надел на голову.

Повернулся к Свену, пытаясь увидеть обращенное в сторону лицо.

– Повторяю. Объект четко виден. Ожидаю третьего приказа. Прием.

Решение принимать ему. Только ему.

Гренс глубоко вздохнул.

Поискал на рации кнопку передачи, коснулся ее кончиком пальца, нажал, сильно.

– Стреляйте.

Пит в третий раз услышал команду.

Когда раздался щелчок и оружие сняли с предохранителя, он стоял неподвижно.

Когда раздался щелчок и палец лег на спусковой крючок, он стоял неподвижно.

Какое странное чувство – знать, что пуля уже летит, что ему осталось всего три секунды.

Взрыв заглушил звук, свет, дыхание, где‑то рядом как будто сдетонировала бомба.

Мариана резко нажала на тормоза, машину занесло, потащило в кювет. Мариана сняла ногу с педали, снова нажала, справилась с управлением, остановила машину и вылезла. Она была так взбудоражена, что не успела испугаться.

Мариане Херманссон оставалось всего метров двести до Аспсосской церкви.

Мариана повернулась к тюрьме.

Ослепительная вспышка.

Потом густой черный дым повалил из большой дыры, в которую превратилось окно на фасаде тюремной мастерской.

Часть четвертая

Суббота

Наверное, ночь была темной, как всегда в конце мая.

Вокруг ждали дома, деревья, луга, размытые контуры. Они скоро проступят – медленно приближался рассвет.

Эверт Гренс вел машину по пустому шоссе. Он успел уехать на пару миль к северу от Стокгольма. Почти полдороги. Тело было напряжено, каждый сустав, каждый мускул еще болел от адреналина, хотя после выстрела, взрыва и гибели людей прошло уже двенадцать часов. Гренс даже не пытался поспать – он, конечно, прилег на свой диван, послушал молчаливый полицейский участок, но лежал с открытыми глазами. Мозг не желал отключаться. Гренс хотел вернуться к заплутавшим где‑то мыслям об Анни и кладбище, представил себе место, где она покоится, – место, где комиссар еще не был, но куда обязательно поедет. В такую же ночь восемнадцать месяцев назад он хотел поговорить с ней, такие ночи он переживал только благодаря ей. Комиссар звонил в лечебницу, его не соединяли, он орал на дежурных санитарок; те в конце концов будили Анни и протягивали ей трубку; Гренс слушал ее дыхание и разные тихие звуки, свойственные только ей, и постепенно обретал покой, рассказывая ей что‑нибудь, и она была рядом с ним. Когда ее не стало, Гренс перестал звонить. Теперь он садился в машину и отправлялся в Ердет, к мосту Лидингёбрун, к лечебнице, красиво раскинувшейся на престижном острове. Он сидел в машине, припаркованной под ее окном, смотрел на окно, потом вылезал из машины и шел вокруг лечебницы.

Эверт, нельзя скорбеть по расписанию. Эверт, то, чего вы боялись, уже произошло. Эверт, я не хочу вас больше здесь видеть.

Теперь у него и этого не осталось.

…Пролежав несколько часов, он встал, вышел в коридор, потом сел в стоявшую на Бергсгатан машину и поехал в сторону Сольны и Северного кладбища. Он снова поговорит с ней. Гренс постоял у ворот, рассматривая тени, а потом направился на север, мимо неясных очертаний, к стене, окружавшей тюрьму, и к церкви с красивой башней.

– Гренс.

Темнота, тишина. Разве не было этой вони, огня, сажи и солярки, разве могла оказаться сном эта голова в окне, рот, произносящий «я их убью»? Сейчас здесь остались только птицы, громко поющие на рассвете, и поселок, который проснется, ничего не зная ни о захвате заложников, ни о людях, неподвижно скорчившихся на полу.

– Слушаю.

Комиссар нажал кнопочку у калитки и теперь говорил в микрофон.