– Это я расследовал все это дерьмо. Впустите меня?

– Сейчас три часа ночи.

– Да.

– Здесь нет никого, кто…

– Вы меня впустите?

Гренс прошел в калитку, миновал центральный пост и оказался на одном из пыльных внутренних дворов тюрьмы.

Он никогда еще не приказывал стрелять в человека на поражение.

Это было его решение.

Его ответственность.

Гренс подошел к зданию, которое называлось «корпус „В“», ненадолго остановился у входной двери, задрал голову и посмотрел на третий этаж.

Гарью словно бы запахло еще сильнее.

Сначала – взрыв, пуля пробила, разнесла вдребезги сперва окно, потом человеческую голову. Следом – еще один, более мощный; гнусный черный дым, дым без конца скрыл то, что они пытались рассмотреть, – взрыв, которого никто не мог объяснить.

Его решение.

Он начал подниматься по лестнице, мимо закрытых дверей, навстречу запаху дыма.

Его ответственность.

Прежде у Эверта Гренса не было какого‑то особого отношения к смерти. Он регулярно сталкивался с ней по роду службы, но о собственной смерти думал равнодушно. Мыслям о собственной смерти пришел конец тридцать лет назад. В тот день он, водитель полицейского автобуса, переехал голову, которая навсегда перестала мыслить. Голову Анни. Гренс тогда не стремился умереть, совсем нет, но и особого желания жить дальше у него не было. Он справился с виной и скорбью, закапсулировав их, и продолжил жить дальше, и вот теперь даже не знал, где начинать поиски.

Открытая дверь изнутри была черной от сажи.

Гренс заглянул в выжженную мастерскую, надел на ботинки прозрачные бахилы и переступил через сине‑белую заградительную ленту.

В пространствах, куда пришел огонь, всегда покоится одиночество: языки пламени пожрали все, что могли, и покинули его. Гренс прошел по остаткам рухнувших полок и между станков, черных, покореженных и остановленных навсегда.

Оно было здесь. На потолке, на стенах. То, ради чего он пришел.

Белое Гренс уже видел. Белым техники‑криминалисты помечают расположение фрагментов тел, и белого здесь было больше, чем на Вестманнагатан. А вот на месте преступления, помеченном красным, ему бывать еще не приходилось.

Два тела превратились в сотни, тысячи кусочков.

Гренс задумался, сможет ли Эррфорс, патологоанатом, сложить их так, чтобы можно было их опознать. Люди, которые совсем недавно жили – и которых больше не существовало. Они превратились в ошметки, отмеченные флажками. Гренс начал считать флажки, сам не зная зачем. Всего несколько квадратных метров – а он уже успел насчитать триста семьдесят четыре. Гренс устал, перешел к окну, которого больше не было, к легкому ветерку, дувшему через огромную дыру в стене. Встал на то место, где стоял Хоффманн: церковь с башней – силуэт на фоне неба. На церковном балконе лежал снайпер. Он прицелился и выстрелил по приказу Эверта Гренса.

Поселок Аспсос уменьшался в зеркалах заднего вида.

Пару часов Гренс провел среди запахов горелого масла и тяжелого дыма. Некое чувство не давало ему покоя, сколько он ни считал части тела, помеченные белыми и красными флажками. Чувства этого он не понимал, но оно было отвратительным, держало его на взводе и напоминало крайнее раздражение. Оно не нравилось Гренсу, он хотел избавиться от него там, среди обломков и станков, которые никогда больше не заработают, но оно приклеилось намертво, шептало что‑то, чего он не мог разобрать. Комиссар приближался к Стокгольму, он уже ехал через северные пригороды, когда на заднем сиденье зазвонил мобильный телефон; Гренс сбросил скорость, потянулся за пиджаком.

– Эверт?

– Ты не спишь?

– Ты где?

– В такое время, Свен, разве не я должен тебе звонить?

Свен Сундквист улыбнулся.