Сидеть, привалившись спиной к запретной музыке, было приятно, и Гренс решил остаться на жестком полу, в темноте, до самого утра.

Ты – свидетель.

Два часа он просидел у окна, наблюдая за огоньками – в вышине они казались маленькими, но, снижаясь в темноте к посадочной полосе аэропорта имени Шопена, увеличивались. Незадолго до полуночи Хоффманн лег не раздеваясь на жесткую гостиничную кровать и попытался уснуть, но скоро встал. День, начавшийся убийством, которому он стал свидетелем, и продолжившийся предложением продавать наркотики в шведских тюрьмах, все не кончался в нем, этот день шептал и кричал, и Хоффманн не мог заткнуть уши и дождаться сна.

За окном бушевал ветер. Гостиница «Окенче» располагалась всего в восьмистах метрах от аэродрома. Ветер играл на открытых пространствах, и, когда деревья качались, огоньки были всего красивее. Хоффманну нравилось сидеть так ночами и смотреть на самый край польской земли. Он смотрел – но не становился ее частью, хотя здесь должен бы чувствовать себя дома, здесь его двоюродные братья и сестры, и тетки, и дядька, он похож на них и говорит, как они, – но не принадлежит их миру.

Он вообще никто.

Он лгал Софье – и она крепко обнимала его. Он лгал Хуго и Расмусу – и они висли на нем, своем папе. Он лгал Эрику. Он лгал Генрику. Только что он солгал Збигневу Боруцу и запил свою ложь зубровкой.

Он врал так долго, что забыл, как выглядит и как ощущается правда и кто он сам.

Огоньки превратились в большой самолет, заходящий на посадку, самолет накренился в сильном боковом ветре, и шасси несколько раз ударились об асфальт, прежде чем самолет сел и покатился по направлению к недавно построенному залу прилета.

Хоффманн прислонился к окну, уперся лбом в холодное стекло.

День шептал и кричал и все не кончался.

На его глазах человек перестал дышать. Хоффманн слишком поздно понял, что происходит. У них было одно и то же задание, они играли в одну игру, но каждый на своей стороне. Человек, у которого, может быть, были дети, женщина, который тоже, наверное, увяз во вранье так глубоко, что перестал понимать, кто он.

Меня зовут Паула. А как звали тебя?

Он все сидел на подоконнике, продолжал смотреть в темноту и – плакал.

В полночь в номере гостиницы в нескольких километрах от центра Варшавы Хоффманн сидел с самой настоящей человеческой смертью в объятиях и плакал до изнеможения; сон овладел им, и Хоффманн беспомощно провалился во что‑то черное, лгать чему было невозможно.

Вторник

Эверт Гренс проснулся, когда первые лучи пробились сквозь тонкие занавески и ударили по глазам. Он сидел на полу, привалившись к трем поставленным друг на друга картонным коробкам; чтобы не видеть рассвета, он улегся на жесткий линолеум и продремал еще часа два. Гренс выбрал хорошее место, чтобы поспать; спина почти не болела, а негнущаяся нога, которой не нашлось бы места на мягком диване, почти все время лежала вытянутой.

Больше он здесь ночевать не будет.

Он вдруг проснулся окончательно, перевернулся на живот и с опаской ощупал свое тяжелое тело. Взял пахучий синий маркер из банки на рабочем столе и написал на коричневом картоне: «ПС, Мальмквист».

Гренс посмотрел на заклеенные скотчем коробки и рассмеялся. Он спал рядом с запакованной музыкой – и впервые за долгое время хорошо отдохнул.

Пара танцевальных па, никто не пел, никто не играл – танцы с несуществующей партнершей.

Он поднял верхнюю коробку; она оказалась слишком тяжелой, и он ногами выпихнул ее из кабинета, протолкал через весь коридор до самых лифтов. Спуститься на три этажа, в подвал, в хранилище. На верхней стороне коробки он тем же фломастером написал «1936–12–31» – номер дела. Очередной коридор, еще темнее предыдущего; взмокший Гренс пинал коробку вперед, пока не добрался до двери, открытой в ожидании изъятых вещей.