– Пришлите их.

– Сейчас пришлю. И жду вашего звонка через несколько минут.

Голова на металлической подставке.

Гренс провел рукой по глянцевой фотобумаге.

Осведомитель. Из Копенгагена. Один из тех двоих, что говорили по‑шведски в квартире на Вестманнагатан, когда польские мафиози совершали там сделку.

Кто же второй?

Пит Хоффманн шел по дорожке унылого внутреннего дворика – торопливый взгляд на дом на другой стороне, шестой этаж, голова Вильсона мелькнула в окне, там, где отклеилась защитная пленка. Хоффманн вылетел из аэропорта имени Шопена первым рейсом польской компании LOT, в начале девятого утра. Всю ночь он провел упершись лбом в холодное стекло, но не особенно устал. Его захлестывали волны то возбуждения, то тревоги, они накатывали из вчерашнего дня, вместившего в себя человеческую смерть и решающую встречу в Варшаве. Пита несло неведомо куда, и он не знал, как остановиться. Он позвонил домой; ответил Расмус, сын никак не хотел выпустить трубку из рук – ему столько надо сказать! Трудно успеть, но ведь надо же рассказать, какое злое зеленое чудовище было в мультфильме! Хоффманн проглотил комок и вздрогнул, как вздрагивают люди, обнаружив, что стосковались по кому‑то больше, чем сами думали. Сегодня вечером он обнимет их, всех троих, и не отпустит, пока они сами не попросят. Пит открыл калитку в ограде, потом еще одну, перешел из внутреннего двора дома номер пятнадцать по Вулканусгатан во внутренний двор дома номер семнадцать по Санкт‑Эриксплан, открыл дверь черного хода и оказался на лестнице, которая осталась темной, хотя он несколько раз щелкнул выключателем. Шесть этажей по довольно крутым лестницам (лифт может застрять), ступеньки покрыты крафтом, и двигаться бесшумно трудно. Хоффманн посмотрел на часы, проверил фамилии на почтовых ящиках; дверь с табличкой «Стенберг» открылась изнутри ровно в одиннадцать ноль‑ноль.

На кухне Вильсон отлепил пленку с двух стульев и стола и теперь возился у газовой плиты и шкафчика под мойкой. Наконец он нашел кастрюлю и стеклянную банку с чем‑то похожим на растворимый кофе.

– Стенберг угощает. Кто бы он ни был.

Оба сели.

– Как Софья?

– Не знаю.

– Не знаешь?

– Нам редко удается побыть вместе в последнее время. Но ее голос… мы говорили ночью и сегодня утром… – она чувствует, что я вру, вру больше, чем обычно.

– Береги ее. Понимаешь, о чем я?

– Берегу. И ты это отлично знаешь.

– Хорошо. Это хорошо, Пит. Все‑таки она важнее, чем твоя работа, и дети важнее. Пожалуйста, помни об этом.

Он не особенно любил растворимый кофе – после него оставалось пресное послевкусие и вспоминался кофе в дорогих варшавских ресторанах.

– Молчать, ему нужно было молчать, что он из полиции.

– А он был из полиции?

– Не знаю. Вряд ли. Я думаю, он был таким же, как я. И что он черт знает как испугался.

Вильсон кивнул. Скорее всего, тот испугался. И в панике изверг из себя слово, которое по идее должно было защитить его. Но которое именно там, именно тогда произвело обратное действие.

– Я слышал его крик «Я из полиции!», потом – как пистолет сняли с предохранителя, а еще потом – выстрел.

Хоффманн поставил чашку. Пить растворимый кофе было невозможно.

– Совсем недавно у меня на глазах умер человек. Тишина, кто‑то перестал дышать – и ты видел его последний вздох, видел, как последний воздух вытек из легких.

Эрик не спускал глаз с человека, на котором лежал отпечаток чужой смерти, и видел перед собой выносливого жилистого мужчину, при необходимости – очень жесткого, но сейчас другого. Прошло чуть больше трех лет с тех пор, как были сделаны первые шаги по внедрению агента Паулы в «Войтек Секьюрити Интернешнл», в рапорте, составленном полицейскими аналитиками из отдела международного мониторинга, эта организация определялась как уверенно растущая ветвь восточноевропейской мафии, уже пустившая корни в Норвегии и Дании.