Двадцать четыре минуты. Он позвонил сам.

– Андерсен.

– Уже хрен знает сколько времени прошло.

– Я слышу – вы Эверт Гренс.

– Ну?

– Это он.

– Точно?

– Отпечатки пальцев совпали.

– Кто?

– Мы звали его Карстен. Один из моих лучших агентов.

– К черту кодовые имена.

– Вы же знаете, как работает система. Я как руководитель операции не могу…

– Я расследую убийство. Меня не волнуют ваши так называемые секреты. Мне нужно имя, личный номер, место проживания.

– Вы их не получите.

– Гражданское состояние. Размер обуви. Сексуальная ориентация. Размер трусов. Я хочу знать, что он делал на месте преступления. И кто послал его туда. Все.

– Ничего этого я вам не скажу. В данной операции он был просто одним из многих агентов под прикрытием. Так что вы можете не получить вообще никакой информации.

Гренс треснул трубкой по столу и только потом заорал в нее:

– Значит… значит, так… сначала датская полиция действует на шведской территории, не ставя в известность шведскую полицию! А когда операция проваливается к чертям и заканчивается убийством, датская полиция даже не собирается делиться информацией со шведской – притом что убийство расследуют шведы? Андерсен, послушайте сами, что вы говорите!

Трубка опять ударилась о стол, на этот раз сильнее. Гренс больше не кричал, а шипел:

– Я понимаю, что вы получили задание и теперь выполняете его. Но есть еще и мое задание. И если я не справлюсь с ним в течение… скажем, двадцати четырех часов, мы увидимся вне зависимости от того, нравится вам это или нет. И будем передавать друг другу всю информацию до последнего слова.

Пит Хоффманн чувствовал облегчение.

Вчера вечером он сказал правду в ответ на вопросы второго заместителя о несчастном случае на Вестманнагатан и избежал поездки на городскую окраину и двух пуль в голову. А только что он правдиво ответил на вопросы Эрика, единственного человека, который знал о его настоящем задании и теперь должен защитить его от суда и тюрьмы.

Варшавская встреча с Крышей, финансирующим работу на закрытом рынке Швеции, – вот то, к чему они стремились.

– Четыре тысячи сидящих по тюрьмам тяжелых наркоманов. Цена – втрое выше, чем на воле. Восемь‑девять миллионов крон в день. В смысле – если все заплатят. – Хоффманн оторвал еще кусок защитной пленки с кухонного стола. – Но даже не это самое главное.

Эрик Вильсон слушал, откинувшись назад. Вот миг, который стоил всего. С тремя пулевыми дырками в послужном списке Хоффманн сумел проникнуть в организацию, к которой Управление иначе даже близко не подошло бы. Информация, которую Управление получало от Паулы, стоила работы сорока полицейских агентов, Паула знает об этой отрасли мафии больше любого шведского полицейского.

– Главное – контролировать это дело извне.

Вот миг, ради которого агент подвергается опасности, постоянно рискует.

– Есть те, кто сможет платить за наркоту, сидя в камере, – те, у кого достаточно денег.

Миг, когда организация начнет расти, набирать силу, становиться чем‑то иным.

– И есть те, кто не сможет платить и кому мы, несмотря на это, продолжим продавать наркоту; они будут потихоньку закидываться, а когда отсидят – окажутся на свободе с парой футболок, накопленными тремя сотнями и билетом домой. И начнут батрачить на «Войтек». Так мы завербуем новых преступников на свободе.