Эрик закрыл за собой дверь подъезда на Санкт‑Эриксплан, 17; приятно было оказаться в тишине и не слышать проносящихся мимо машин. На лестнице было темно, а когда его попытка включить свет провалилась в третий раз, он сделал выбор в пользу тесного лифта, который отвез его на шестой этаж. Вильсон шагнул на строительную площадку – здание ремонтировали и жителей временно выселили. Неподвижно постоял на покрывавшем пол крафте, вслушиваясь в ничто, пока не убедился, что он один, потом открыл запертую дверь, на почтовом ящике которой значилось «Стенберг», и прошелся по двум комнатам и кухне, чтобы проверить прикрытую прозрачной защитной пленкой мебель. Так он и работал. Двое‑трое крупных домовладельцев города одалживали ему ключи и график работ во временно пустующих квартирах. Сейчас ему досталась квартира номер пять, «пятерка». В распоряжении Вильсона она находилась чуть меньше месяца, несколько встреч с разными агентами, работавшими под полицейским прикрытием; квартира останется за ним еще месяц, пока ремонт не закончится и жильцы не вернутся в свои дома.

Вильсон отклеил пленку с кухонного окна, открыл его и выглянул во внутренний двор: тщательно разровненные гравийные дорожки и новые скамейки в скверике с парой качелей и недлинной горкой. Паула появится через минуту. Из черного хода дома напротив, дома пятнадцать по Вулканусгатан. Это было обязательное требование ко всем явкам – выселенная квартира и доступ во внутренний двор через дом с другим адресом.

Эрик Вильсон закрыл окно и снова приклеил к стеклу защитную пленку; примерно в эту минуту там, внизу, открылась дверь, и Паула торопливо зашагал по гравийной дорожке.

Эверт Гренс нетерпеливо стиснул папку с фотографиями убитого, сделанными Кранцем. Десять минут назад он по факсу отправил в Копенгаген фотографию головы, вымытой, но еще с кожей, состояние до вскрытия. В папке имелись еще три снимка, и Гренс изучал их, пока ждал ответа. Один анфас, один в профиль слева, один справа. Изрядная часть рабочего времени Гренса уходила на то, чтобы рассматривать запечатленную на пленке смерть, и он знал, как трудно иногда понять, спит человек или действительно умер. На этот раз все было ясно – три дыры в голове. Если он не видел мертвеца сам, если получал изображение от техника‑криминалиста или по факсу от коллеги, то всегда искал под головой у трупа светлую металлическую подставку, и если находил, то это значило, что фотография сделана в прозекторской. Эверт смотрел на снимки, размышляя, как он сам будет выглядеть и что подумает тот, кто станет рассматривать изображение его лежащей на металлической подставке головы.

– Гренс.

Зазвонил телефон, и комиссар положил папку на стол.

– Якуб Андерсен, Копенгаген.

– Так.

– Я насчет фотографии, которую вы прислали.

– Да?

– Вероятно, это он.

– Кто?

– Один из моих осведомителей.

– Кто?

– Я не могу сказать. Пока не могу. Я не до конца уверен в этом и не хочу раскрывать информатора без нужды. Вы знаете, как работает система.

Гренс знал, как работает система, и ему не нравились принципы этой работы. Требования уважать личности осведомителей и агентов, работающих под прикрытием полиции, усиливались по мере того, как росло число этих людей, и становились важнее, чем обмен информацией между полицейскими. Во времена, когда любой полицейский может завести себе собственных осведомителей, от такой секретности больше вреда, чем пользы.

– Что вы хотите?

– То, что у вас есть.

– Слепки зубов. Отпечатки пальцев. Ждем результатов по ДНК.