Библиотекарша, тяжело дыша, открыла обитую металлом дверь лестницы, по которой недавно спустилась в подвал.

– Крутые ступеньки. – Она улыбнулась. – Надо почаще бегать по утрам.

Шесть книг на библиотечной стойке.

– Подойдут?

Твердые обложки. Большие. Тяжелые.

– Тюльпаны и стихи.

– Как вы сказали?

– Книги – то, что надо.

На площади Аспсоса было ветрено, солнечно и почти безлюдно. Какая‑то пожилая дама в ходунках с трудом перемещалась по булыжникам, мужчина примерно ее лет (пластиковый пакет на руле велосипеда) обеими руками рылся в мусорном баке в поисках стеклянных бутылок. Хоффманн медленно выехал из поселка, куда ему предстояло вернуться через десять дней в наручниках и в специальной машине с решетками.

– Я все равно хочу знать – как.

– Мы уже трижды устраивали подобное.

Замкнутая система, бежать некуда.

Разоблаченного полицейского агента, стукача, так же ненавидят в тюремном коридоре, как мелких извращенцев, педофилов или насильников, их место – в самом низу иерархии, которая принята в европейских тюрьмах и которая дает убийцам и тем, кто совершил связанные с наркотиками тяжкие преступления, особый статус и власть.

– Вас официально помилуют. Мы найдем какую‑нибудь гуманную причину Уточнять не обязательно, но найдем. Медицинских или любых гуманитарных соображений вполне достаточно, чтобы Министерство юстиции приняло решение, которое потом засекретит.

Если что‑нибудь случится… Обещание замминистра – единственное, что у него есть. Обещание и принятые им самим меры.

Хоффманн бросил взгляд на приборную панель. Осталось восемнадцать часов.

До Стокгольма – несколько миль; Хоффманн проскочил через потрепанные окраины, и тут один из его телефонов зазвонил. Сердитый женский голос – воспитательница из детского садика Хагторнсгорден.

У мальчиков поднялась температура.

Хоффманн поехал к Эншедедалену. Ему так нужен был этот день – а альведон перестал действовать.

Умная женщина, года на два моложе его самого, – Хуго и Расмус в надежных руках.

– Я не понимаю.

Эта же женщина всего два дня назад позвонила и сообщила ему, что у мальчиков поднялась температура. Теперь, в кабинете, она смотрела на Пита, изучала его, пока двое горячих от жара детей ждали на скамейке в игровой комнате.

– Вы… вы оба… в голове не укладывается, все эти годы… вы никогда не проделывали этих идиотских трюков с альведоном, я просто не понимаю.

– Я что‑то не соображу, о чем вы…

Пит начал было отвечать, как отвечал всегда, если кто‑то обвинял его, но тут же замолчал. Это не допрос, воспитательница – не полицейский, а его не подозревают ни в каком преступлении.

– У нас в детском саду есть правила. Они вам известны. Они известны вам обоим. В этих правилах указано, когда ребенка можно приводить сюда. Сейчас не тот случай. Детский сад – это рабочее место. Рабочее место взрослых людей, а также рабочее место ваших и чужих детей.

Хоффманну стало стыдно, и он промолчал.

– К тому же… Пит, это опасно для мальчиков. Опасно для Хуго, опасно для Расмуса.