Служащий Национальной библиотеки, издалека наблюдавший за этой сценой, решил принять в ней участие — убедившись, что не рискует быть замешанным ни в какую историю.

— Вам надо пойти в больницу…

— В самом деле. Неизвестно, что может быть после падения, — добавила Жизель. — Позвольте, я вас провожу. Меня зовут Жизель Дамбер.

— Эвелина Делькур. Это очень любезно с вашей стороны. Но лучше я возьму такси.

Однако Жизель умела быть настойчивой. Как будто сама судьба велела ей присмотреть, чтобы незнакомка благополучно добралась до дома. Старая дама снова заговорила:

— Боюсь, что если я слишком задержусь, Катиша станет беспокоиться.

Услышав это имя, Жизель тут же представила себе старую немощную русскую княгиню, с нетерпением ожидающую возвращения своей подруги в квартире, где все напоминает о царской России.

— Может быть, вы ей позвоните? — предложила она.

Эвелина Делькур рассыпала жемчужинки смеха, сразу помолодев лет на пятьдесят.

— Не думаю, что она снимет трубку. Она умеет открывать двери, прыгать в окно и одним взглядом давать понять, в каком она настроении. Но она не умеет разговаривать по телефону. Катиша — голубая персидская кошка.

Ныне Катиша давала знать о своих изменчивых — и многочисленных — настроениях в квартирке Жизель на улице Плант. Однако их первая встреча была неудачной. Уговорив Эвелину пойти к врачу наложить швы, Жизель затем проводила ее до дома на площади Нотр-Дам-де-Виктуар. Катиша поторопилась спрятаться под диваном и отказалась показать незнакомке даже кончики усов. Но этот день положил начало большой дружбе между старой дамой и молодой девушкой. Впоследствии Жизель регулярно заходила к Эвелине — попить чайку, поболтать, послушать музыку. В отличие от большинства своих сверстников она чувствовала себя уютно с людьми старше себя. Она любила слушать их воспоминания об утраченном времени. Ей нравился голос Эвелины, которая преподавала музыку в консерватории, встречалась со многими людьми искусства и умела рассказывать. Однажды она решилась на откровенность:

— Знаете, я была близко знакома с Селестой Альбаре. Мы дружили. Я познакомилась с ней, когда она служила в доме Равеля в Монфор-л’Амори, там же, где жил мой племянник. Это была исключительно деликатная женщина. Она мне рассказала удивительные вещи о «господине Прусте», как она его называла.

Жизель была очарована этими историями, дошедшими до нее через «вторые руки». Каждый визит к «приемной бабушке» приносил ей радость. И освещал, в свою очередь, жизнь Эвелины. Когда та умерла — мирно, во сне, от остановки сердца, которую ничто не предвещало, для Жизель это было огромным горем, она испытала боль невыразимой утраты, ни с чем не сравнимое ощущение пустоты. Сходное чувство у нее вызывала, пожалуй, лишь малоизвестная картина Шарля де ла Фосса«Жертвоприношение Ифигении», где для большей драматичности художник воспользовался приемом Тиманта, изобразив покрывало. И еще в нескольких письмах госпожи де Севинье к дочери. Жизель обрела некоторое утешение, получив в наследство чиппендейловскую мебель, которой так восхищалась у Эвелины, лампу от «Тиффани» в виде бурно разросшейся глицинии, веджвудский чайный сервиз и Катишу. И как она могла догадаться, что настоящее наследство скрывалось в двойном дне секретера из розового дерева?

Через некоторое время после смерти Эвелины Жизель согласилась на чашку чая, любезно предложенную Селимом. И это стало началом нового приключения — дни, ночи, месяцы ожидания, украденные мгновения, краткие проблески надежды. Жизель вела двойную жизнь всех любовниц, которые напрасно ждут, что ради них мужчина бросит законную жену. Статистика была против нее, но, как и все остальные, она надеялась стать исключением.