Угрозы, которые она получала потом, досаждали ей куда меньше, чем кошмар, будивший ее каждую ночь. Как в замедленной съемке, она кричала, стреляла, молодой человек падал. Последовавший за этим шумный процесс мог принести ей дурную славу и фотографии на первых полосах газет, если бы не вмешался Шарль Возель. В тот момент она восприняла это как дисциплинарное взыскание. Ее понизили по службе. Приставили нянькой к комиссару, соизволившему наконец-то вернуться на службу после долгого отпуска по болезни! Но ее гнев был вызван не этим. А навсегда закрытой для нее дверью в доме ее семьи — в пригородной грязной многоэтажке, где кое-как влачили существование ее мать, трое из братьев и самая младшая из сестер. Дочь-предательница, продажная тварь, всегда отказывавшаяся носить на лбу отличительный знак своей расы.

С трудом вернувшись мыслями к Аделине Бертран-Вердон, Лейла задумалась: почему та несколько лет назад прервала все контакты со своей семьей? Судя по документам, ее отец был мелким банковским служащим, мать — обыкновенная домохозяйка, брат стал ветеринаром, а сестра работала в социальной службе. Внешне все казалось прекрасным в этой среднестатистической французской семье, обитавшей в стандартном домике в пригороде Парижа. От чего же хотела убежать Аделина? В двадцать лет она вышла замуж за страхового агента, но развелась с ним уже через несколько месяцев. Продолжила учебу, давая уроки пения, и начала планомерную осаду нескольких пожилых богачей, что позволило ей медленно, но верно карабкаться по высоким ступеням социальной лестницы: ведь еще вчера она претендовала на титул виконтессы…

Лейла была убеждена, что ключ ко всякой тайне скрыт в реакции человека на унижения, пережитые в детстве. Часто они выплескиваются в виде неприятия своего окружения — снобизм лишь самая тяжелая из форм этого протеста. Желание оказаться в другом месте, родиться другой, как будто любая посредственность лучше той, которая выпала на твою долю…

Лейла редко позволяла себе фантазировать, исходя из скудных данных нового досье. Но случай Аделины Бертран-Вердон разбередил ее старые раны, оживил давние страхи, заставил задуматься над собственной жизнью, она даже точно не могла сказать почему. «Чтобы найти убийцу, надо понять жертву», — частенько повторял ей Жан-Пьер Фушру. Но эту женщину, у которой, казалось, не было друзей, зато масса разного рода знакомств, которая преуспела в глазах света, но о которой родные не прольют ни слезинки, которая во что бы то ни стало пыталась проникнуть в сферы, закрытые для нее от рождения, она понимала лучше, чем кто бы то ни было. Бегство, как ни крути, всегда остается бегством, а упорное нежелание быть изгоем — поводом для агрессии. Чтобы попасть в замкнутый магический круг, для Аделины Бертран-Вердон все средства были хороши. И в тот момент, когда она практически достигла всего, о чем мечтала… Лейла вздохнула. «У каждого из нас есть свои Германты», — процитировал ей однажды Жан-Пьер Фушру слова своей сестры, студентки филфака, не подозревая, что в один прекрасный день им придется расследовать убийство председательницы Прустовской ассоциации. Для него Германтами была родня его жены. А для Лейлы — он сам. Различие состояло в том, что она никогда не пыталась перейти эту грань — поставила непроницаемый барьер между их мирами и лучше всего чувствовала себя в небольшом пространстве, созданном ею между миром, откуда она пришла, и тем, куда никогда не сунется. У нее было свое убежище, существовавшее как в ее воображении, так и в крохотной квартирке, которую она снимала неподалеку от Лионского вокзала.

Жан-Пьер Фушру был не в лучшем расположении духа после разговора с тремя свидетелями, ни один из которых — он был в этом уверен — не сказал ему всей правды.