— Жизель Дамбер? — уточнил комиссар.

— У нее не было другой, насколько я знаю. И она выходила из комнаты мадам Бертран-Вердон.

Выпустив эту отравленную стрелу, профессор Рейнсфорд скрылся, оставив комиссара сбитым с толку неожиданным поворотом разговора.

Глава 12

Выйдя из кафе, Жизель не нашла в себе сил идти дальше и опустилась на ту самую скамейку, на которой утром она сидела вместе с Эмильеной. Декорации сменились — резкий зимний свет уступил место ватным сумеркам. Прямо перед ней тускло светила лампочка, висящая над входом в здание вокзала. Сразу за скамейкой начиналась густая мгла Вокзальной улицы, которую через равные промежутки рассеивал искусственный свет муниципальных фонарей. Напротив освещенных окон гостиницы-ресторана чернел пустой дом, его несуразный силуэт угрожающе возвышался на фоне сада, в глубине которого угадывался разрушенный сарай.

Жизель казалось, что она угодила в ловушку. Она вся дрожала, разрываясь между необходимостью вернуться в «Старую мельницу» и желанием отправиться в Париж, в свою квартирку, чтобы хоть немного прийти в себя. Мелькнула мысль: Катиша наверняка обидится, что хозяйки нет уже вторую ночь подряд. У кошки были собственные — в основном неблаговонные — способы выражать свое неудовольствие… Доведенная до полного изнеможения, умственного и физического, Жизель уже ничего не чувствовала. Даже холода. У нее была только одна мысль: поскорее вернуть утерянные тетради. Для этого ей нужно было найти сумку. И только внештатный работник знает, где она. Но никто не знает, где найти этого самого работника. Она не хотела даже думать о других возможностях и успокаивала себя мыслью о том, что стоит только дождаться возвращения Альбера, и все будет в порядке. Она даже серьезно подумывала провести ночь здесь, на этой скамейке, чтобы не пропустить его.

«Эти тетради прокляты», — подумала она. Скольких жизней они уже стоили! Ей было горько вспоминать свою радость от неожиданной находки и живейшее чувство признательности к Эвелине, с того света давшей ей новый стимул, заставивший приняться за работу. Жизель усердно расшифровывала странички, с обеих сторон и даже на полях заполненные неразборчивым почерком Марселя Пруста. В этих переплетенных в молескин тетрадках находилось подтверждение ее гипотезы о преемственности текстов, о том, что ключевой эпизод «Утраченного времени» был перенесен из раннего автобиографического романа, а не является позднейшей вставкой, как думали все исследователи до недавнего времени. Юный аристократ, единственный прототип беглянки Альбертины, много раз упоминался в авторских пометках и на полях. Эвелина завещала Жизель то, с чем та могла произвести революцию в изучении Пруста и обеспечить свое научное и университетское будущее.

Как же она была наивна, заговорив об этом с Аделиной Бертран-Вердон! Но она и не подозревала, насколько председательница Прустовской ассоциации вероломна и двулична. Она очень хорошо помнила их первый разговор на эту тему. Аделина непринужденно спросила ее между двумя административными просьбами-приказаниями:

— Ну, Жизель, как продвигается диссертация?

— Нормально, только предпоследняя тетрадь 1905 года оказалась немного сложной для расшифровки, — рассеянно ответила она.

Аделина резко подняла голову от вороха бумаг на столе и повторила пугающе медленно:

— Предпоследняя тетрадь 1905 года… Но ее нет в архиве Национальной библиотеки!

— Нет, я работаю с ней у себя дома, в частном порядке.

Жизель не собиралась продолжать, но она еще не знала Аделину. Скорчив капризную гримасу, та стала настаивать, льстить, намекнула, что может помочь с расшифровкой непонятных мест, и не отставала до тех пор, пока однажды холодным мартовским утром Жизель не принесла ей одну тетрадь.