— Брата нет дома, — твердо произнесло дитя, отводя глаза и теребя уголок фартука.

— Но ты только что сказала собаке…

Поняв всю абсурдность этих слов, профессор Вердайан осекся.

Жизель решила вмешаться, спросив как можно мягче:

— Как тебя зовут?

— Элоди, — ответила малышка.

— Какое красивое имя, Элоди. Как музыка. Твоих родителей, наверное, нет дома?

Элоди поколебалась немного, покачала головой и наконец произнесла:

— Они в Курвиле.

И, как заученный урок, быстро добавила:

— Они скоро вернутся.

— А почему ты не в школе? — ласково удивилась Жизель.

— Это все потому, что у меня была свинка, — объяснила девчушка, заставив профессора Вердайана сделать шаг назад. — А вчера ночью у меня был приступ астмы из-за…

Раздраженный всеми этими прелиминариями и не имея ни малейшего желания выслушивать весь перечень детских болезней в семье Тесандье, профессор решил форсировать события и строго прервал ее:

— Нам очень важно поговорить с Альбером. Мы можем войти?

Личико Элоди тут же замкнулось, и она готова была укрыться за дверью, если бы Жизель не сохранила присутствия духа и не помахала у нее перед носом самым древним искушением:

— Хочешь конфетку?

Она вытащила из сумки коробочку кисловатых пастилок и сняла золотистую крышку. Сообщив: «Мне больше нравится Карам бар», — Элоди двумя перепачканными в чернилах пальчиками осторожно взяла зеленый шарик, надеясь, что он окажется мятным, — сначала поколебавшись между двумя красными, про которые она никак не могла решить, какие они — вишневые или малиновые.

— Можешь взять всю коробку, — сказала Жизель, тронутая самообладанием, которое проявила девчушка в этом поистине корнелевском для ребенка выборе.

Ее щедрость была вознаграждена радостной улыбкой и неожиданно последовавшим разрешением:

— Вы можете войти.

Не веря своим ушам, слегка уязвленный успехом, которого так легко добилась Жизель, профессор Вердайан процедил сквозь зубы: «Вам надо было писать диссертацию по детской психологии, мадемуазель Дамбер», — и направился к двери.

— Не вы. Мадемуазель, — было сказано ему не терпящим возражений тоном.

Профессору Вердайану достало ума расслышать в решительном голосе Элоди непреклонное упрямство оскорбленного ребенка, и он капитулировал, сказав Жизель:

— Я буду в машине. Приходите, когда…

— Естественно, — чуть поспешно согласилась молодая женщина, следуя за Элоди на кухню.

Освещенная двумя окнами, где на подоконниках пышно цвела поздняя герань, большая комната, в которой очутилась Жизель, явно была сердцем всего дома. В центре стоял огромный дубовый стол, окруженный восемью плетеными стульями. Старую раковину оживлял фриз из белых и синих фаянсовых плиток, а обыденность кухонных приборов скрадывалась на фоне огромного каменной кладки камина, где, потрескивая, полыхали дрова. Вкусный запах горячего хлеба пропитал все вокруг, и на вопрос «Хотите кофе?» Жизель, не раздумывая, ответила утвердительно.

Элоди открыла стенной шкаф, достала чашку и жестянку с сахаром, вынула ложечку из ящика и водрузила все это на стол, после чего старательно наполнила чашку до краев черной жидкостью из поющего кофейника.

— Спасибо, — поблагодарила Жизель. И добавила с заговорщицкой улыбкой: — Надо оставить немного Альберу.

Девочка ответила ей такой же улыбкой и прошептала:

— Он спит. Я его охраняю.

«От чего?» — невольно подумалось Жизель.