— Все соберутся в доме тетушки Леонии. Я им понадоблюсь, — услышала она собственный глухой голос, все еще безнадежно продолжая цепляться за свою роль.

— Вам повезло, мадемуазель Дамбер, — наконец произнес комиссар Фушру. — Мы тоже должны присутствовать на экскурсии и не собираемся никоим образом препятствовать вам в исполнении ваших обязанностей. Мы поедем туда вместе в половине третьего. Но до этого у нас есть достаточно времени, чтобы выслушать ваш рассказ о том, что же все-таки произошло вчера вечером, о чем вы спорили с мадам Бертран-Вердон и что вы делали в ее комнате в двадцать один пятьдесят. Мы вас слушаем…

Случилось худшее. Но и это было почти облегчением, лишь бы только они не узнали ничего больше — о краже тетрадей. Жизель увидела, что Лейла открывает блокнот, и поняла, что отступать некуда. Она признала все, что могла, изменив лишь кое-что, чтобы не впутывать Ивонну.

— У нас с мадам Бертран-Вердон вышел… спор по поводу сегодняшнего собрания. Она собиралась объявить о некоторых изменениях… Она хотела сократить расходы на зарплату персоналу…

— Она собиралась вас уволить? — прямо спросил Жан-Пьер Фушру.

— Не исключено, — согласилась Жизель. — Она собиралась сообщить членам ассоциации о своем решении уехать на год в Соединенные Штаты, о помолвке с виконтом де Шареем и… о некоторых других проектах.

— Каких?

— Она хотела преобразовать ассоциацию… Недавно потерялся ключ и какой-то документ в компьютере. Мадам Бертран-Вердон считала, что это моя ошибка, и обвинила меня в некомпетентности… Вчера вечером я обнаружила этот документ и решила тут же отнести ей. Когда я пришла, она как раз ужинала, и, не желая ее беспокоить, я просунула распечатку ей под дверь.

— Почему вы скрыли от нас все это? — сухо спросил комиссар Фушру.

— Я не думала, что это имеет какое-то значение, — просто ответила Жизель.

— Прошу вас, мы сами решим, что имеет значение, а что нет, — отрезал он. — Я полагаю, вы в курсе м-м-м… диетических пристрастий мадам Бертран-Вердон?

— Да, более или менее, — признала Жизель, слегка сбитая с толку вопросом, но уверенная, что теперь в разговоре не всплывет имя Ивонны.

— Тогда вы должны знать, что она принимала все виды лекарств, и в частности снотворное.

— Я знаю, что она мучилась бессонницей.

— А вас, мадемуазель Дамбер, мучает бессонница?

— Иногда, — призналась она.

— И вы принимаете снотворное?

— Достаточно редко.

— Достаточно редко, — повторил комиссар Фушру, выделяя каждый слог. — У вас есть рецепт?

— Мой зять — врач, — вместо объяснения ответила она. Как это похоже на игру в пинг-понг!

— Довольно удобно иметь в семье врача. А как, по-вашему, он бы объяснил тот факт, что в варенье из розовых лепестков, употребляемом мадам Бертран-Вердон каждый вечер перед сном, экспертиза обнаружила большую дозу хальсиона, которая могла бы оказаться смертельной для человека, более… восприимчивого к подобного рода ядам?

— Я не знаю, — совсем тихо прошептала Жизель, бездумно пытаясь оторвать одну из кистей своей шали.

— Я думаю, что знаете, мадемуазель Дамбер. Потому что это вы подмешали вчера вечером порошок хальсиона в варенье, которое мадам Бертран-Вердон съела, как обычно, около десяти часов вечера. У нас есть свидетель. И я задаюсь вопросом: почему?

Жизель глотнула воды, вздохнула поглубже и решительно ответила:

— Я хотела, чтобы она заснула.