— Да, у мужа есть отмычка…

— Найдите ее, быстро… Это вопрос жизни и смерти.

Несколько мгновений спустя Жан-Пьер Фушру и Лейла Джемани проникли в комнату Жизель. Они обратили внимание на скомканные простыни на кровати и маленький квадратик белой бумаги на письменном столе в стиле Луи-Филипп.

— Слава Богу! — пробормотал комиссар Фушру, а Лейла, прочтя послание, не отдавая себе отчета, выдохнула:

— Тот же почерк…

Она никогда не забудет того, что произошло потом. Жан-Пьер Фушру как сумасшедший бросился к машине, припаркованной перед входом в гостиницу, вырвал у нее из рук ключи — он не водил машину уже три года, сел за руль и, внезапно обретя автоматизм, который он считал утраченным навсегда, стартовал, рискуя сломать себе шею, в направлении миругренского пруда…

Часом раньше Жизель окольным путем отправилась на встречу, столь странно ей назначенную. Она спрашивала себя: как же все-таки удалось Альберу найти ее сумку и почему он выбрал столь уединенное место, чтоб ее вернуть?

О Миругрене шла дурная слава. В конце прошлого века молодая женщина странного нрава, Жюльетта Жуанвиль д’Артуа, затворницей жила там с глухонемым слугой, что вызвало тогда немало пересудов. Она использовала то, что осталось от доисторических дольменов, разбросанных по соседним полям, чтобы «украсить» снаружи стены своего дома, который она чванливо называла «мой Храм». Слухи о сатанинском культе, черных мессах и кровавых жертвоприношениях с тех пор закрепились за «Миругренской скалой», хотя ныне это жилище принадлежало уважаемой парижской семье, превратившей его в свой загородный дом. Пруд был на самом деле запрудой Луара, изящный деревянный мост соединял остров с сушей.

Было темно и холодно. Жизель брела, утопая в грязи, по дорожкам в рытвинах и ухабах, зигзагами пересекавшим этот «речной пейзаж». Рассказчик «В поисках утраченного времени» в одном из изгибов своей причудливой топографии обычно ассоциировал его с прогулкой «по направлению к Германтам». Окружающая сырость по прихоти памяти неосознанно перенесла ее в ту дождливую ночь, когда она бродила по набережным Сены, в тот черный день, когда она в последний раз видела Селима.

Они условились о встрече ближе к вечеру в кафе «Сара Бернар» на набережной. Словно актриса, она несколько раз прорепетировала, как сообщит ему новость. Она купила новое платье — тех цветов, которые он любил, надела линзы, делавшие взгляд ее синих глаз еще более темным, — сделала все, чтобы ему понравиться. Когда она сообщила Селиму, что беременна, его ответ причинил ей больше страданий, чем любые родовые схватки.

— От кого? — деловито поинтересовался он.

Прошло несколько секунд, прежде чем она нашла в себе силы произнести хоть слово. Кафе кружилось у нее перед глазами. Красные и зеленые пятна напитков на столах безнадежно перемешались. Она только спросила, не шутит ли он.

— Нет, — был сухой ответ. — Не шучу. Я не имею ни малейшего представления, как ты проводишь свои дни и большую часть ночей. Я не слежу за тобой.

Она объяснила, что ждет ребенка от него.

Из произнесенных им обтекаемых фраз явственно вытекало, что это ее личная проблема, но что, как честный человек, он готов взять на себя расходы по прерыванию беременности.

Она заплакала.

Решительным жестом Селим подозвал официанта, заплатил по счету и поднялся.

— Ты же не думаешь, в самом деле… — начал он.

Помотал головой, пожал плечами, будто заявляя о своем бессилии, и направился к двери.

Вокруг не осталось ничего, кроме множества разноцветных кругов — на зеленом кругу стола белый круг блюдца, а на нем осталась надорванная салфетка.