На языке контрразведчиков, с которыми Ермаков постоянно имел дело последние два десятка лет, это означало: он открыт для вербовочного подхода.

И как только он это осознал, его цепкая тренированная память вновь заработала на полную мощность, как компьютер, которому задан точный поисковый критерий. И выдала результат. Он понял, откуда у этого дела растут ноги. Это было тяжелое открытие. Но Ермаков был не из тех, кто боится смотреть правде в глаза. Это была операция ЦРУ.

Да, операция ЦРУ. И началась она еще полтора года назад в Объединенных Арабских Эмиратах во время проходившего там международного авиасалона, на котором Ермаков, в то время заместитель генерального директора ГК «Госвооружение», был в составе российской делегации.

Тогда, в аэропорту Абу‑Даби, ожидая в баре зала VIP посадки на московский рейс, он вдруг почувствовал дурноту и через десять минут пришел в себя на кушетке в медпункте в окружении лопочущего по‑арабски медперсонала. Срочно вызванный из российского посольства врач констатировал переутомление. Ермаков никогда не жаловался на здоровье, но другого объяснения не было. Поездка была очень тяжелой, вся на нервах. Днем – работа на авиасалоне, демонстрационные полеты российских истребителей, которые после памятных всем аварий наших машин в Ле‑Бурже и Орли выматывали членов делегации больше, чем самих летчиков. Ночью – напряженные переговоры с аль‑Джаббаром. Плюс акклиматизация, сорокаградусная жара, непривычная пища. Даже у кофе, который он пил в баре, был необычный вкус.

Лишь в самолете, посмотрев на часы, Ермаков понял, что был без сознания не десять минут, как ему показалось, а не меньше часа. А еще через день, уже в Москве, чувствуя на шее зуд, как от комариного укуса, пристроил зеркало и увидел маленькую красную точку. Это был след укола.

Все стало понятно: сначала ему подсыпали какой‑то гадости в кофе, потом вкатили укол.

Ермаков не поставил об этом в известность службу безопасности. Переговоры с аль‑Джаббаром носили предварительный характер. Даже если цэрэушники действительно подвергли его допросу, они не узнали ничего такого, о чем сами бы не догадывались. Особисты не могли уже ничего ни изменить, ни исправить. Просрав ситуацию в аэропорту Абу‑Даби, эти раздолбай вцепились бы в него бульдожьей хваткой, демонстрируя служебное рвение.

Ермаков забыл об этой истории. Заставил себя забыть. Но кто‑то не забыл. И нашел способ напомнить – именно сейчас, когда программа «Феникс» получила новый, неожиданный даже для самого Ермакова импульс, когда в золотоносной россыпи вдруг сверкнула золотая жила.

* * *

Полтора года назад, когда на полигоне под Воронежем Ермакову показали истребители с антирадарным покрытием, уменьшавшим уязвимость серийных машин в десять раз, он сразу понял, что оказалось у него в руках. Это открывало захватывающие перспективы. Мгновенно родилось решение: доработать методику своими силами и организовать в Потапове производственную базу по превращению российских истребителей в «невидимки».

Это была грандиозная идея, настоящий Клондайк. Решались все проблемы. Отпадала необходимость в новых истребителях: старые модели пойдут по цене новых. Отпадала проблема производства: сотни морально устаревших «мигов» и «су» стояли без применения на российских военных аэродромах, а еще больше – в резерве бывших советских республик. Сама собой решалась и одна из самых болезненных и трудных проблем – проблема транспортировки: истребители будут уходить к покупателю своим ходом. Если уменьшить радарную уязвимость в двадцать раз, средства ПВО будут обнаруживать самолет не за сто километров, а за пять. При максимальной скорости МиГ‑25 две с половиной тысячи километров в час истребитель будет появляться на экранах радаров всего на четыре секунды. Ни о каком перехвате не может быть и речи. Пересекающие границу самолеты будут фиксироваться как НЛО.