Грудь разрывало, горло саднило, руки и ноги проняла дрожь. Больно было сделать вдох, будто вместо лёгких вложили камни. Зарислава судорожно втягивала обжигающий горло воздух, сжалась, дыша часто и быстро, как издыхающая, загнанная до смерти кобылица. Сердце выскакивало, казалось, и вовсе остановится, не выдержит напора, разорвётся. Где-то в голове билась мысль, что нужно вставать. Вонзив пальцы в землю, Зарислава приказала себе подняться, но сил хватило лишь на то, чтобы встать на четвереньки. Она застонала от безысходности. От усилий в глазах всплеснуло огненное зарево, голова загудела, она зажмурилась, выжидая, когда прекратится безумная круговерть. Только потом Зарислава ощутила, как пальцы на правой руке заливает что-то горячее и липкое. Плечо тут же вспыхнуло острой резью, напоминая о себе. Зарислава покосилась на него. Промокшая от крови ткань платья облепила плечо. Всё же зацепили стрелой, а она и не почувствовала сразу. Дурнота подкатила к горлу. Стиснув зубы, травница зажала ноющую рану ладонью, терпя выстреливающую резь. Нужно бы перевязать, остановить кровь. Но это потом.

«Они не спасутся», — пронеслось в глубине воспоминанием, и чернота заволокла душу. Вот и кончилось счастье Радмилы.

Кто их привёл? Неужели… Но нет, Марибор отбивался наравне с другими, смертельно ранен. Марибор свержен… Отчаяние скользнуло по спине холодной змеёй. Что теперь с Радмилой, Данияром? Перед глазами возникло белое, как мел, лицо Бойко. Зарислава едва не завыла в голос. Судорожно дыша, она зажала рот выпачканной землёй ладонью, чтобы не закричать. А ведь нужно было прислушаться к себе, ведь чуяла неладное, почему не настояла, не поделилась переживаниями с Радмилой? Ведь княжна бы послушала её, уговорила Данияра оправиться в путь в другой день. Зарислава была слишком занята собой, своими чаяниями, но настоящая опасность поджидала впереди, и её нужно было страшиться.

Теперь Зариславе её терзания о своём выборе казались детской чепухой. Как можно стать жрицей, не имея сил бороться с настоящей бедой? Глупая! Правильно говорила Ветрия — незрелая, непутёвая глупышка. И что Марибор в ней заметил особого?! Зарислава, сжав шелуху и хвою в кулаки, с остервенением ударила землю. Теперь уже поздно жалеть о чём-либо.

Хруст ветвей она услышала не сразу, поздно спохватилась. Уже давно Зарислава не одна в лесу. Оцепенев, затаила и без того скудное дыхание. Раздался ещё шуршащий звук, потом треск. Сквозь гудение в голове Зарислава всё отчётливее слышала приближающиеся шаги, таиться было уже неразумно, она вскочила на ноги.

Двое степняков надвигались медленно, опасаясь спугнуть добычу. Зарислава с омерзением глядела то на одного, то на другого. Прежде она никогда не видела чужаков из степей. Сейчас же, в темноте, мало что могла рассмотреть, разве только крепкие фигуры, не такие высокие, как Волдаровские и Доловские кмети, приземистее, неказистее, но широкоплечие, с крепкими ногами. Узкие лица, затемнённые щетиной, были смуглы, лоснились от проступающего пота, только белки глаз и видно, да хищные оскалы желтоватых зубов. Недаром ползли толки, что они походили на зверей: коли попадал к ним кто в плен, мучили до смерти, что и белый свет становился ненавистен, и лучше умереть, нежели стать добычей врагов.