К счастью, в моей сумке завалялся запасной пакет. Я помогла Стелле запихнуть туда олушу и вернулась с дочкой к одеялу, где Эмми утешала Лулу кусочком бананового пирога.

– Мне жаль, что ты испугалась, Лулу, – сказала Стелла, опустив голову. Лулу шмыгнула и продолжила есть. Никто не предложил Стелле бананового пирога, хотя испекла его я – на миндальной муке, потому что, по словам Эмми, у Лулу была аллергия на глютен.

Эмми бросила на Стеллу настороженный взгляд, и меня пронзила догадка, что она вспомнила о том, что случилось на восьмилетие моей дочери. Мои щеки вспыхнули.

Да уж, с такой бледной кожей, как у нас с дочкой, под солнцем совсем не погуляешь.

Стелла настояла на том, чтобы пакет с птицей по дороге домой лежал у нее на коленях, и у меня не хватило сил с ней спорить. Когда я тронулась в сторону Лондона, сердце опять защемило. Она так отличалась от сверстников. Любила взрослые книжки – скажем, могла перед сном прочесть несколько страниц из сочинения «Птичий полет как основа для воздухоплавания» Отто Лилиенталя. Неудивительно, что ей сложно социализироваться. Но куда тяжелее мне было от мысли, что Стелла пока еще не осознает пропасти, отделяющей ее от других детей.

Стелла что-то бормотала себе под нос, но шум автострады мешал расслышать слова. Я оглянулась. Окно с ее стороны было открыто настежь, ветер врывался в салон и развевал ее волосы. Снова и снова она повторяла одни и те же слова, как молитву.

Меня чуть не подрезала чья-то машина, я ударила по тормозам и поспешно свернула на обочину. И только там, пытаясь оправиться от шока, разобрала слова, доносившиеся с заднего сиденья. «Бедная Бланка. Бедная Бланка. Бедная Бланка».

– Почему ты так говоришь, милая? – потрясенно спросила я. Она ведь не слышала, как Эмми рассказывала мне про Бланку. Не могла знать, что той больше нет. Почему же тогда вспомнила о ней именно сейчас? Когда я сообщила, что Бланка больше не придет к нам, Стеллу накрыла паническая атака, но с тех пор она больше о ней не заговаривала.

Стелла терпеливо взглянула на меня.

– Я говорила «бедная мама», потому что подумала, что тебе не понравилось на пляже.

Ну конечно! Я просто ослышалась. Разумеется, она не знала, что Бланка умерла. Пусть так будет и дальше, решила я. Лучше оградить ее от этой страшной новости – с ее-то ранимостью.

Пит снова допоздна задержался на работе. Он трудился в Mycoship, компании, которая производила упаковочный пенопласт из мицелия, корневой системы грибов. Домой он пришел только к десяти, когда Стелла давно уже спала, а я читала в спальне. Я услышала, как он ставит велосипед в гараж, а затем открывает входную дверь. Сейчас, наверное, пойдет на кухню – достать что-нибудь из морозильника, подумала я. Еду навынос Пит не жаловал – все из-за одноразового пластика.

Я решила дать ему спокойно поесть и только потом рассказывать о Бланке. И тут вспомнила про олушу. Выскочив из постели, я бросилась на кухню, но было уже поздно.

– Господи, что это такое?

Я объяснила ему ситуацию.

– Положить эту мерзость в морозилку рядом с нашей едой?! Ты в своем уме? – только и смог сказать он.

Когда мы познакомились десять лет назад в Калифорнии, Питу было тридцать восемь, но выглядел он куда моложе: голубые глаза, широкие плечи, как у пловца, светлые кудри. Теперь же при свете лампы на его лице отчетливо проступали темные круги под глазами. Я очень переживала, что ему приходится вот так надрываться на работе.

– Я завернула в три пакета, – заверила я. – С твоей овощной лазаньей все в порядке.

Из-за утренней тошноты готовить я не могла, поэтому Пит запасся готовой едой из нашего любимого ресторанчика.