– О да, – спокойно отозвалась Бланка – не то что другие няни, которые всегда реагировали со скепсисом.

Воодушевившись, я продолжила:

– И фрукты нужно нарезать красиво, иначе она не станет их есть. Особенно яблоки.

– О да, – она кивнула, будто ни один здравомыслящий человек и подумать не может о том, чтобы дать четырехлетнему ребенку ненарезанное яблоко. Мы обсудили все детали. Бланка была со всем согласна. Возможно, ее сдержанность объяснялась плохим английским, но она очень успокаивала. Я поднялась в комнату Стеллы и уговорила ее выйти познакомиться с Бланкой. Стелла подошла к ней и тут же впилась в нее испытующим взглядом – так было и со всеми прошлыми кандидатками. Обычно они тут же начинали сюсюкаться со Стеллой, сообщали, как их зовут, расспрашивали про любимый цвет, но Бланка просто молча взглянула в глаза моей дочери. А уже через несколько секунд Стелла, к моему изумлению, забралась на диван и уютно устроилась рядом с мягким телом Бланки. Нашей спасительницы.

Я оставила надежду на сон и прокралась на кухню. Засыпала в рот горстку кренделей. Я уже и забыла тот день, когда, казалось, нашла идеальную няню. С тех пор что-то разительно изменилось – настолько, что она ушла, даже не попрощавшись. Загадка, которую, увы, уже не разрешить. Но, возможно, мне удастся разгадать тайну ее смерти.

Я взяла ноутбук и села на диван. Может, зацепка отыщется в интернете? Вот только пользователя по имени Бланка Акопян не нашлось ни в одной соцсети. Даже поисковая система ничего не выдала. Внутри что-то болезненно екнуло, и меня охватил страх. За годы неудачных попыток забеременеть у меня было три выкидыша. Но я не сдавалась, все цеплялась за мысль о том, что если у Стеллы появится братик или сестричка, то отсутствие друзей и, самое главное, переживаний по этому поводу будет уже не так страшно. Я надеялась, что общение с малышом научит ее ладить с другими людьми и заботиться о них.

Я подошла к окну, только чтобы отвлечься от переживаний. Вся задняя стена нашего дома была стеклянной, так что передо мной раскинулся ночной Лондон – мерцающее море, над которым возвышался «Шард»[1], тусклое оранжевое небо, засвеченное городскими огнями. Ночью все выглядело иначе, и мне всегда казалось, что именно в эти часы я вижу истинную суть вещей – ночную правду. Я вдруг поняла, что потеряю этого ребенка – и Стелла навсегда останется одна.

Я зашла к ней в комнату и прислушалась к ее ровному дыханию. Может, это я виновата, что она не резвится на пляже? Может, я не заслуживаю второго ребенка.

– О да, – совершенно отчетливо произнесла Стелла, и я вздрогнула. Но ее дыхание оставалось глубоким и ровным – она говорила во сне. Бланка тоже на любой мой вопрос отвечала этим «О да», и этот ответ был словно короткая птичья трель из двух нот. У меня по спине пробежал холодок. Казалось бы, всего пара простых, невинных слов, но как точно Стелла повторила напевную интонацию Бланки.

Сейчас

3

Прячусь за маской невозмутимости и стараюсь казаться спокойной. Но не слишком – ровно до такой степени, чтобы не сойти за сумасшедшую. Тут я снова напоминаю себе, что я и впрямь в своем уме. Вот только в этой нелепой одежде, так похожей на пижаму, меня легко принять за безумную. Я сижу на самом краю дивана, упираясь ногами в пол. Мой психотерапевт доктор Бофор – женщина с округлым добродушным лицом и короткой стрижкой с проблесками седины. На ней темно-синее пончо, облепленное шерстью – наверное, собачьей.

– Простите за это старье, – говорит она, – вечно мерзну. А вы? Возьмите плед, укутайтесь.

– Не нужно, все в порядке. – Плед мне сейчас никак не поможет. На стене висит картина: женщина стоит в воде спиной к зрителю. Она пытается удержаться на ногах, но кажется, будто мощное течение вот-вот подхватит ее и унесет.