|
Видно, крепкая дума сидит в голове. — Молодость! — молвил старый Снежков, улыбаясь и положив руку на плечо сыну.— Молодость, Патап Максимыч, веселье одно на уме... Что ж?.. Молодой квас — и тот играет, а коли млад человек недобесится, так на старости с ума сойдет... Веселись, пока молоды. Состарится, по крайности будет чем молодые годы свои помянуть. Так ли, Патап Максимыч? — Так—то оно так, Данило Тихоныч,— отвечал Патап Максимыч.— Только я, признаться сказать, не пойму что—то ваших речей... Не могу я вдомек себе взять, что такое вы похваляете... Неужели везде наши христиане по городам стали так жить?.. В Казани, к примеру сказать, аль у вас в Самаре? — Ну, не как в Москве, а тоже живут,— отвечал Данило Тихоныч.— Вот по осени в Казани гостил я у дочери, к зятю на именины попал, важнецкий бал задал, почитай весь город был. До заутрень танцевали. — И дочки?— спросил Патап Максимыч. — Как же! Они у меня на все горазды. В пансионе учились. И по—французски говорят, и все. — И одеваются, как Стужины? — слегка прищурив глаза и усмехнувшись, спросил Патап Максимыч. — Известно дело,— отвечал Данило Тихоныч.— Как люди, так и они. Варвара у меня, меньшая, что за Буркова выдана за Сергея Абрамыча, такая охотница до этих балов, что чудо... И спит и видит. — Чудны дела твоя, господи, чудны дела твоя! — проговорил Патап Максимыч. Больно не по себе ему стало. Ужин готов. Патап Максимыч стал гостей за стол усаживать. Явились и стерляди, и индейки, и другие кушанья, на славу Никитишной изготовленные. Отличилась старушка: так настряпала, что не жуй, не глотай, только с диву брови подымай. Молодой Снежков, набравшийся в столицах толку по части изысканных обедов и тонких вин, не мог скрыть своего удивленья и сказал Аксинье Захаровне: — Отменно приготовлено! Из городу, видно, повара—то брали? — Какой у нас повар! — скромно и даже приниженно отвечала столичному щеголю простая душа, Аксинья Захаровна.— Дома, сударь, стряпали — сродственница у нас есть, Дарья Никитишна — ее стряпня. Надивиться не могли Снежковы на убранство стола, на вина, на кушанья, на камчатное белье, хрусталь и серебряные приборы. Хоть бы в Самаре, хоть бы у Варвары Даниловны Бурковой, задававшей ужины на славу всей Казани... И где ж это?.. В лесах, в заволжском захолустье!.. Смекнул Патап Максимыч, чему гости дивуются. Повеселел. Ходит, потирая руки, вокруг стола, потчует гостей, сам приговаривает: — Не побрезгуйте, Данило Тихоныч, деревенской хлебом—солью... Чем богаты, тем и рады... Просим не прогневаться, не взыскать на убогом нашем угощенье... Чем бог послал! Ведь мы, мужики серые, необтесанные, городским порядкам не обыкли... Наше дело лесное, живем с волками да с медведями... Да потчуй, жена, чего молчишь, дорогих гостей не потчуешь? — Покушайте, гости дорогие,— заговорила в свою очередь Аксинья Захаровна.— Что мало кушаете, Данило Тихоныч? Аль вам хозяйской хлеба—соли жаль? — Много довольны, сударыня Аксинья Захаровна,— приглаживая бороду, сказал старый Снежков,— довольны—предовольны. |
