|
.. Будешь веру хранить, о грехах не тужи: замолим". — Много может молитва праведника,— с набожным вздохом промолвила Аксинья Захаровна.— Един праведник за тысячу грешников умоляет... Не прогневался еще до конца на нас, грешных, царь небесный, посылает в мир праведных... Вот и у нас своя молитвенница есть... Сестра Патапу—то Максимычу, матушка Манефа комаровская. Может слыхали? — Много наслышаны,— отвечал Снежков.— По нашим местам сказывают, что у ней в обители отменно хорошо и по чину содержится все... Да, сударыня Аксинья Захаровна, это точно—с, дана вам благодать божия... Со своей молитвенницей не в пример спокойнее жить. Иной, чувствуя прегрешения, и захотел бы сам грехи свои замаливать, да сами посудите, есть ли ему время?.. Недосуги, хлопоты... Хоть нашего брата возьмите, как при нашей то есть коммерции станешь грехи замаливать? Суета все: кричишь, бранишься, ссоришься, времени—то и не хватит на божие дело.. Да и то сказать: примешься сам—от замаливать, да, не зная сноровки, еще пуще, пожалуй, на душу—то нагадишь. Ведь во всяком деле надо сноровку знать... А праведнику это дело завсегда подходящее, потому что он на том уж стоит. Он уж маху не даст, потому что сноровку в своем деле знает, за дело взяться умеет. А нам куда! Не пори, коли шить не умеешь... Ваше дело женское, еще туда—сюда, потому что домоседничаете н молитвам больше нашего навыкли, а как наш—от брат примется, курам на смех—хоть дело все брось... Ха—ха—ха!.. И раскатился старый Снежков громким хохотом. Но, кроме сына, никто не улыбнулся ни на речи, ни на хохот его. Все молча сидели, Аграфена Петровна особенно строго поглядела на рассказчика, но он не смотрел в ее сторону. Стуколова так и подергивало; едва мог себя сдерживать. Аксинья Захаровна про себя какую—то молитву читала. Чтобы поворотить разговор на другое. Патап Максимыч напомнил Снежкову: — Так что же про Стужина—то зачали вы, Данило Тихоныч? — Насчет нонешней молодежи хотел сказать,— отвечал Данило Тихоныч. — У Семена Елизарыча, — продолжал он, обращаясь к Аксинье Захаровне,— сынки—то во фраках, сударыня, щеголяют,— знаете в этакой куртке с хвостиками?.. Всему обучены... А ежели теперь прийти на бал али в театре на них посмотреть, от графов да от князей ничем отличить невозможно, купецкого звания и духу нет... коммерция из рук не валится, большая помога отцу. В коммерческой академии обучались, произошли всякую науку, медали за ученье получили, не на вывеску только, а карманные, без ушков значит и ленты нет,— прибавил он, поправляя висевшую у него на шее, на Аннинской ленте, золотую медаль.— Ну, да хоть и без ушков, а все же медаль, почесть, значит... На дочерей бы Семена Елизарыча посмотрели вы, Аксинья Захаровна, ахнули бы, просто бы ахнули... По—французскому так и режут, как есть самые настоящие барышни. И если где бал, танцуют вплоть до утра, и в театры ездят, в грех того, по нонешним временам, не поставляют. А уж одеваются как, по триста да по четыреста целковых платье... И всякую мелочь даже на них, до последней, с позволения сказать, исподницы, шьют французенки на Кузнецком мосту... Поглядели бы вы, как на бал они разоденутся,— любо—дорого посмотреть... В позапрошлом году, зимой, сижу я раз вечером у Семена Елизарыча, было еще из наших человека два; сидим, про дела толкуем, а чай разливает матушка Семена Елизарыча, старушка древняя, редко когда и в люди кажется, больше все на молитве в своем мезонине пребывает. |
