|
Власть ваша, больше никак не могу. — Да вы нашу—то речь послушайте — приневольтесь да покушайте! — отвечала Аксинья Захаровна.— Ведь по—нашему, по—деревенскому, что порушено, да не скушано, то хозяйке покор. Пожалейте хоть маленько меня, не срамите моей головы, покушайте хоть маленечко. — Винца—то, винца, гости дорогие,— потчевал Патап Максимыч, наливая рюмки.— Хвалиться не стану: добро не свое, покупное, каково — не знаю, а люди пили, так хвалили. Не знаю, как вам по вкусу придется. Кушайте на здоровье, Данило Тихоныч. — Знатное винцо,— сказал Данило Тихоныч, прихлебывая лафит.— Какие у вас кушанья, какие вина, Патап Максимыч! Да я у Стужина не раз на именинах обедывал, у нашего губернатора в царские дни завсегда обедаю — не облыжно доложу вам, что вашими кушаньями да вашими винами хоть царя потчевать... Право, отменные—с. — Наше дело лесное,— самодовольно отвечал Патап Максимыч.— У генералов обедать нам не доводится, театров да балов сроду не видывали; а угостить хорошего человека, чем бог послал, завсегда рады. Пожалуйте—с,— прибавил он, наливая Снежкову шампанское. — Не многонько ли будет, Патап Максимыч? — сказал Снежков, слегка отстраняя стакан. — Наше дело лесное, по—нашему, это вовсе немного. Пожалуйте—с. Две бутылки распили за наступающую именинницу. Не обнес Патап Максимыч и шурина, сидевшего рядом с приставленным к нему Алексеем... Было время, когда и Микешка, спуская с забубенными друзьями по трактирам родительские денежки, знал толк в этом вине... Взял он рюмку дрожащей рукою, вспомнил прежние годы, и что—то ясное проблеснуло в тусклых глазах его... Хлебнул и сплюнул. — Свекольник!— молвил вполголоса.— Мне бы водочки, Патап Максимыч. Молча отошел от него Патап Максимыч. Чуть не до полночи пировали гости за ужином. Наконец, разошлись. Не все скоро заснули; у всякого своя дума была. Ни сон, ни дрема что—то не ходят по сеням Патапа Максимыча. Патап Максимыч поместил Снежковых в задней боковушке. Там отец с сыном долго толковали про житье—бытье тысячника, удивлялись убранству дома его, изысканному угощенью и тому чинному, стройному во всем порядку, что, казалось, был издавна заведен у него. И про Настю толковали. Хоть не удалось с ней слова перемолвить Михайле Данилычу, хоть Настя целый вечер глядела на него неласково, но величавая, гордая красота ее сильно ударила по сердцу щеголеватого купчика. Только и мечтал он, как разоденет ее в шелки, в бархаты на диво не Самаре, а самой Москве, и как станут люди дивоваться на его жену—раскрасавицу... Старику Снежкову Настя тоже по нраву пришла. Дал маху Снежков, рассказав про стужинских дочерей. Еще больше остудил он сватовство, обмолвившись, что и его дочери одеваются так же, как Стужины. Не первый год знался Снежков с Патапом Максимычем; давно подметил он в нем охоту стать на купецкую ногу и во всем обиходе подражать тузам торгового мира. И то знал Данило Тихоныч, что не строго относится Чапурин к нарушеньям старых обычаев. В самом деле, Патап Максимыч никогда не бывал изувером, сам частенько трунил над теми ревнителями старого обряда, что покрой кафтана и число на нем пуговиц возводят на степень догмата веры. |
